13 октября 1934 года в Москве родился человек, чьё лицо стало отдельным жанром советского кино. Савелий Крамаров не претендовал на роли героев — его амплуа сложилось само собой, и он сам это прекрасно понимал. «Моя творческая биография написана на моём лице», — говорил он, и в этой фразе не было ни обиды, ни кокетства. Было точное знание того, как работает взгляд зрителя.
Косоглазие (которое он позже исправил операцией, хотя долго сопротивлялся: «это мой хлеб»), нос картошкой, особая мимика — всё это превращало даже проходной эпизод в событие. Режиссёры это быстро поняли. Достаточно было появиться в кадре, сказать пару слов и уйти, чтобы зритель запомнил именно его. Так случилось в «Неуловимых мстителях»: фраза про мёртвых с косами и тишину мгновенно ушла в народ. Потом был Косой в «Джентльменах удачи» — роль, после которой Крамарова стали узнавать на улице по всей стране. Полесов в «Двенадцати стульях», Тимохин в «Большой перемене», Феофан в «Иване Васильевиче…» — все эти персонажи держались на одном и том же: умении быть смешным без усилия, не переигрывая и не стесняясь собственной внешности. При этом сам он с детства, по его словам, не был знаком ни с одним настоящим хулиганом и, увидев подозрительного типа на улице, обычно переходил на другую сторону.
За этим образом стояла совсем другая биография. Отец, московский адвокат, был арестован, когда Савелию не исполнилось и четырёх лет. Позже повторный арест, ссылка, самоубийство. Мать умерла от рака, когда сыну было шестнадцать. Опекал дядя. Путь в актёры был закрыт — сын «врага народа». Крамаров поступил в лесотехнический институт на факультет озеленения, параллельно занимался в студии «Первый шаг» при ЦДРИ, рассылал фотографии по киностудиям. Первый шанс дал Алексей Салтыков — небольшая роль хулигана в «Ребятах с нашего двора».
Дальше пошло само собой. Диплом ГИТИСа он получил уже взрослым человеком, поступив в 1972-м, когда многие уже заканчивают актёрскую карьеру и когда он сам был всенародно известен. После окончания ВУЗа в театры его так и не взяли.
К сорока годам он стал заслуженным артистом РСФСР — звание присвоили прямо в день рождения, 13 октября 1974-го. На встречах со зрителями он шутил: играю в основном жуликов, алкашей и придурков, поэтому меня везде принимают за своего. Зрители смеялись. Сам он к этому времени уже чувствовал, что амплуа стало клеткой. Режиссёры видели в нём только комедийную маску, серьёзные роли почти не предлагали. К концу 1970-х предложений стало меньше и по другим причинам: дядя уехал в Израиль, сам Крамаров открыто интересовался иудаизмом. Власти это не приветствовали.
Путь к религии у него оказался не совсем прямым. По одной из версий, толчком стал медальон с ликом Моисея, купленный в египетской лавке старьёвщика. Он начал посещать синагогу, изучать Тору и строго соблюдать шаббат: отказывался сниматься и выступать по субботам даже за крупные гонорары. Известен случай в Тамбове, когда он задержал начало концерта на полтора часа, вместе со зрителями ожидая захода солнца. Параллельно увлекался йогой. В паспорте у него значилась национальность «русский» — паспортистка в своё время сказала шестнадцатилетнему сироте: «Ты ничем не отличаешься от наших ребят из Рязани. Чего в тебе еврейского?» и вписала то, что, по её мнению, могло его защитить.
В 1981 году он написал открытое письмо Рональду Рейгану (по сути — «как актёр актёру»). Текст был коротким: «Я не умираю с голоду, но не одним хлебом жив человек. Помогите мне обрести в вашей великой стране возможность работать по специальности». Письмо прозвучало по «Голосу Америки». 31 октября того же года Крамаров выехал из СССР — формально в Израиль, через Вену. В Вене его перехватил импресарио, устроил гастроли, и в итоге он оказался в Америке.
В Голливуде он не стал звездой. Роли были небольшими: кагэбэшник Борис в «Москве на Гудзоне» рядом с Робином Уильямсом, космонавт в «Космической одиссее 2010», эпизод в «Красной жаре» со Шварценеггером, ещё несколько появлений. Уильямс как-то назвал его «советским Джерри Льюисом» — сравнение лестное, но карьера всё равно осталась скромной. Зато появилась семья. В 53 года он стал отцом — дочь назвали Батией (дома — Басей) в честь матери. Брак с её матерью распался, дочь он почти не видел. Позже была ещё одна женитьба, уже в последние годы жизни.
Всю жизнь Крамаров боялся рака — от него умерла мать (и, по некоторым воспоминаниям, другие родственники). Вёл здоровый образ жизни почти фанатично: считал калории, ел преимущественно овощи и фрукты, не пил, занимался спортом и йогой, стоял на голове, следовал строгим диетам, мечтал дожить до ста двадцати. В начале 1995-го у него обнаружили рак прямой кишки. Операция, химиотерапия, осложнения, два инсульта.
Последние недели он провёл в больнице Сан-Франциско, потерял зрение и способность говорить. Дочь привозили проститься — она пела ему песенки. 6 июня 1995 года он умер. Ему было шестьдесят.
Похоронили на еврейском кладбище Hills of Eternity недалеко от Сан-Франциско. На могиле позже установили памятник работы Михаила Шемякина и Вячеслава Бухаева — в виде гримёрного столика с театральными масками, зеркалом и черепом. Далеко от Москвы, где его лицо до сих пор вызывает улыбку у тех, кто смотрит старые комедии.
Крамаров остался уникальным именно потому, что никогда не пытался быть кем-то другим. Он принимал свою внешность как данность и работал с ней, а не против неё. Зритель это чувствовал: за комедийной маской стоял человек с непростой судьбой, который умел смеяться над собой и при этом оставаться точным. Сегодня ему исполнилось бы девяносто два. В кадре он по-прежнему моложе и живее многих, кто снимается сейчас.
VictoryCon
фото — с просторов сети Интеренет