Александр Сергеевич Пушкин — фигура, в которой парадоксально сочетались всенародная слава и глубокое одиночество. Его гений признавали почти все, но в светском обществе он часто оставался чужаком. Причины этого неприятия менялись в разные периоды жизни поэта, как менялись и формы императорского покровительства. Это была не простая вражда «поэта и толпы», а сложный клубок личных черт, политических страхов, зависти, чести и расчёта власти. Важно отметить: после Петра I официальный титул — император, хотя в поэзии и обиходе часто сохранялось слово «царь».
Ранние годы и первая ссылка: слишком смелый для своего времени
После Лицея молодой Пушкин быстро стал звездой петербургских литературных салонов. «Арзамас» принял его как своего. Однако уже тогда проявились черты, которые делали его неудобным для консервативного света. Эпиграммы, «Ода вольности» (1817), «Деревня» — эти тексты читали вслух, переписывали, обсуждали. В эпоху, когда после Отечественной войны 1812 года и Священного союза Александр I постепенно сворачивал либеральные эксперименты, такие стихи выглядели опасными.
В оде «Вольность» Пушкин прямо обращался к самодержцу:
Самовластительный злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей
С жестокой радостью я вижу.
Светское общество того времени было не столько идейно реакционным, сколько прагматичным и осторожным. Большинство аристократов хотели стабильности, чинов, наград и спокойной жизни. Пушкин же был вспыльчив, азартен, не умел «держать язык за зубами» и открыто презирал многих влиятельных людей. Его южная ссылка 1820 года стала прямым следствием не только конкретных доносов, но и общей репутации «неблагонадёжного». В Кишинёве и Одессе конфликты с графом Воронцовым только усугубили ситуацию: поэт не желал играть роль мелкого чиновника при всесильном наместнике. Воронцов видел в нём не гения, а строптивого коллежского секретаря. Общество охотно подхватывало эту оценку.
В «Деревне» он уже жёстко обличал крепостничество:
Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Михайловское и 1825 год: тень декабризма
Изоляция в Михайловском стала для Пушкина одновременно проклятием и благословением. Здесь он написал огромную часть «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», множество лирических шедевров. Но общество продолжало смотреть на него сквозь призму декабрьских событий 1825 года. Хотя Пушкин не был членом тайных обществ и физически не мог участвовать в восстании, его стихи читали на Сенатской площади, а многие близкие друзья оказались на эшафоте или в Сибири.
Свет не забыл и не простил этой моральной близости. Даже после воцарения императора Николая I осталась репутация «вольнодумца».
1826 год: аудиенция у императора Николая I
и начало покровительства
Ключевой момент — встреча 8 сентября 1826 года в Чудовом монастыре в Москве. Император Николай I вызвал опального поэта прямо из ссылки. Разговор длился долго. Государь прямо спросил о враждебности к власти. По воспоминаниям самого Пушкина, он ожидал тирана, а встретил человека благородного и величественного. Николай сумел убедить поэта в необходимости сильной единоличной власти для огромной и разнородной России.
Император объявил себя личным цензором Пушкина — беспрецедентный шаг. Это было одновременно и милость, и форма контроля.
Почему Николай I пошёл на такое покровительство?
-Искренняя оценка таланта. Государь действительно любил литературу и понимал масштаб пушкинского гения.
-Политический расчёт. После подавления декабристов власть нуждалась в жестах милосердия и в «приручении» влиятельных умов.
-Личный стиль императора. Николай I был человеком долга и определённой рыцарственности.
Пушкин позже признавался, что «императору Николаю обязан обращением мыслей на путь более правильный и разумный». После встречи он написал «Стансы» (1826), где открыто заявил о своей позиции:
Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю:
Я смело чувства выражаю,
Языком сердца говорю.
Поэт получил относительную свободу творчества (хотя и под надзором Бенкендорфа) и доступ к архивам для работы над «Историей Пугачёва». Но при этом «Медный всадник» так и не был опубликован при его жизни именно из-за цензуры Николая I.
После гибели Пушкина Николай I проявил определённую заботу о семье: выплатил долги поэта, назначил пенсию вдове и детям и взял на себя расходы на их воспитание.
1830-е годы: брак, долги и камер-юнкерство как унижение
Женитьба на Наталье Гончаровой в 1831 году должна была, по замыслу поэта, «остепенить» его. Вместо этого начался новый виток конфликтов. Долги росли, а красота жены сделала Пушкина уязвимым для сплетен и интриг.
Апогеем унижения стало назначение в камер-юнкеры 31 декабря 1833 года. Звание, обычно даваемое 17–19-летним юношам, 34-летний поэт воспринял как публичную пощёчину. В дневнике он с горечью отметил, что это звание «довольно неприлично моим летам». Пушкин отказывался носить мундир, порывался подать в отставку и просил разрешения уехать за границу, но каждый раз получал отказ.
В эти годы светское общество особенно активно отвергало поэта. Причины были уже не столько политическими, сколько личностными (вспыльчивость, готовность вызывать на дуэль), социальными (не вписывался в круг «больших бар», несмотря на древний род) и завистью к славе. Африканское происхождение (о котором он сам с гордостью писал в «Моей родословной», 1830) иногда становилось предметом скрытых насмешек:
Мой предок Рача мышцей бранной
Святому Невскому служил…
…И от него уж я не прочь
Смириться перед сильным в мире.
Дуэль 1837 года: финал накопленных противоречий
Конфликт с Жоржем Дантесом (приёмным сыном голландского посланника Геккерна) стал не случайностью, а логичным итогом. Анонимные письма, «казарменные каламбуры», разделение петербургского света на «партии» — всё это происходило на фоне общего враждебного или равнодушного отношения значительной части общества к Пушкину.
Общество не защитило поэта. Более того, многие охотно поддерживали интригу.
Михаил Лермонтов в стихотворении «Смерть поэта» (1837) прямо обвинил «свет» в травле и гибели гения:
Погиб поэт! — невольник чести —
Пал, оклеветанный молвой.
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой…
А дальше — беспощадный приговор «надменным потомкам» и «жадной толпой стоящим у трона»:
А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда — всё молчи!..
И финальные строки, которые звучат как приговор целому сословию:
И вы не смоете всей вашей чёрной кровью
Поэта праведную кровь!
После гибели Пушкина власти сознательно сделали всё возможное, чтобы похороны прошли как можно тише и незаметнее. Николай I и шеф жандармов Бенкендорф опасались, что смерть популярного поэта, известного своими вольнолюбивыми взглядами, может вызвать общественное волнение и превратиться в политическую демонстрацию. Поэтому отпевание, которое изначально планировалось в Исаакиевском соборе, в последний момент перенесли в небольшую Конюшенную церковь, а 3 февраля 1837 года гроб с телом поэта тайно ночью вывезли из Петербурга на простой крестьянской телеге под конвоем жандарма. По дороге гроб накрыли соломой и рогожей, а псковскому губернатору заранее было отдано распоряжение не допускать никаких церемоний и публичных проявлений скорби. Хотя сам Пушкин ещё при жизни выразил желание быть похороненным в Святогорском монастыре рядом с матерью, именно такой скрытный и торопливый способ перевозки тела создал впечатление, будто поэта хоронили почти тайно, что впоследствии стало одной из причин появления различных легенд и конспирологических версий.
Итог: гений между молотом и наковальней
Неприятие Пушкина светским обществом в разные периоды имело разные оттенки: в 1810–1820-е — страх перед вольнодумством и прямым обличением пороков («Здесь барство дикое…»), в 1830-е — зависть, сплетни и личная неприязнь к «непокорному» характеру. Императорское покровительство Николая I было попыткой одновременно возвысить и контролировать. Государь действительно ценил Пушкина, но не мог (и не хотел) дать ему настоящую свободу — слишком опасен был независимый гений в самодержавной системе.
Пушкин остался до конца человеком, который не желал быть ни «холопом», ни «шутом» при дворе. Эта позиция стоила ему жизни. Но именно она сделала его не просто великим поэтом, а национальным символом — человеком, который сумел сохранить достоинство в столкновении и со светской толпой, и с верховной властью. Его трагедия — это трагедия русского гения, которому в XIX веке было тесно в рамках, отведённых ему обществом и государством. И в этом смысле история Пушкина до сих пор остаётся поучительной.
Аглая Петрова