«Любите ли вы кино так, как люблю его я?» — думается, Юрий Уткин может задать этот вопрос с полным основанием: в его послужном списке – невероятное количество очень достойных работ, например, в таких сериалах и фильмах как «Меморандум Парвуса», «Демон революции», «Достоевский», «Мата Хари», «Ученица Мессинга», «Гоголь».
Однако получивший прекрасное образование в Академии театрального искусства на Моховой (ныне Российский государственный институт сценических искусств) Юрий Иванович одинаково убедителен как на экране, так и на театральных подмостках. Его игра отличается абсолютной правдивостью – необыкновенная органичность, бесспорно, присуща всем героям в исполнении Юрия Ивановича.
Каким образом он оказался в знаменитом мюзикле «Кошки», каково играть отрицательных персонажей, почему сниматься в кино ему нравится больше, чем играть в театре – узнаем ответы на эти и многие другие вопросы.
Одна из главных проблем людей – найти себя в этой жизни. Как вы выбрали профессию – или она выбрала вас?
Когда я был маленьким, меня закрывали в доме, чтобы не вылезал, особенно зимой, из дома в окошко. Все соседи не спали, когда я ночью убегал в огород и начинал своим колоратурным сопрано петь при полной луне…
На самом-то деле, все обстояло так: моя тетя по папиной линии – орденоносец, полевой хирург, спасла очень многих в Великую Отечественную войну. Помню, когда мы к ней приезжали в гости 9 мая, ей отдавали честь демонстранты, она стояла вся в медалях… И я в детстве захотел стать хирургом, как она.
Что предпринял: собрал банду, ограбил медицинский пункт, наворовал шприцов, скальпелей, и мы стали делать операции больным курочкам. Вот бежит курочка и что-то прихрамывает, надо ее спасать срочно! Мы, конечно, ничего не делали – сами боялись. Перышко где-то выдернем – все, операция состоялась! Записи вели, как Амосов: «Я вскрываю аорту, вижу известь на стенках сосудов…» Мне тогда лет восемь – девять было, и хватило ума написать в местную газету, что выдающийся хирург проживает там-то. За мной приехал из детской комнаты милиции. Когда об этом узнала мама, то разогнала всю нашу банду, меня же пригрозили наказать за живодерство.
Вот так и отбили желание стать медиком! А был бы выдающийся хирург сейчас!
Но мне постоянно нужно было себя где-то применять. Я был гиперактивным, все время нужна была какая-то цель. Хочу быть олимпийским чемпионом, меня ни для кого нет, я бегаю! Но когда покусали пчелы, легкая атлетика перестала привлекать.
В какой-то момент я посмотрел фильм «А зори здесь тихие». И понял, что буду старшиной Васковым. В девятом классе я и сыграл старшину Васкова в Народном театре местного ДК. Весь город на нас ходил, висели афиши с моими фотографиями, были гастроли. Меня совсем переклинило: из детской комнаты милиции никто не приезжал, мне не угрожал, пчелы не кусали… Это так понравилось! И я поехал поступать.
А почему именно в Ленинград?
К нам в ДК приехал Махмуд Эсамбаев с концертом. А так как я там был уже звездой, то смог к нему пробраться и попросил расписаться: «Поздравляю вас, вы стали артистом». Он отказался, конечно. Я настаивал: «Я буду великим артистом!». Он тоже: «Уберите от меня этого придурка!» — «Вот увидите!» Эсамбаев посмотрел на меня с сожалением: «Куда собираешься?» — «Либо в Москву, либо в Ленинград».
Вот он и посоветовал мне ехать в Ленинград. Больше мы не встречались, Эсамбаев, по-моему, не так долго после этого и пожил. Да и я бы умер от стыда, если бы он меня узнал после такого кошмара, такой наглости.
И вы поступили в Академию театрального искусства на Моховой (ныне Российский государственный институт сценических искусств)…
Учился там на курсе Юрия Всеволодовича Игнатьева. Я до сих пор этим живу тем базисом, что получил в вузе. Проведу аналогию из своего несостоявшегося медицинского прошлого: медик познает азы анатомии, он знает, как «сконструирован» наш организм. А дальше — дело профессионализма, мастерства. У кого-то стежок толще, у кого-то тоньше: как набита рука.
Или вот так: ребёнок начал ходить. Другое дело — насколько быстрее, медленнее, падая, вставая…
Вы окончили ВУЗ и сразу попали в мюзикл «Кошки», поставленный в Гамбурге?
Я даже свой спектакль не сдал: уже был подписан договор. Это были девяностые: я понимал, что грядут какие-то страшные времена, когда мне предложили контракт. Я не предавал родину: просто по контракту там работал, в городе меня ничего тогда не держало.
Отбирали нас здесь: был организован кастинг по всему Советскому Союзу. Такое случилось первый и последний раз. Ленинград был последним после Казахстана, Ставрополья, Москвы… Вся штука в том, что у нас школа балета – классическая, и не каждый балетный с таким образованием сможет танцевать модерн. А у меня, видимо, природа такая: я считал себя самым неодаренным в балетном классе, а получилось так, что одаренные остались. Со всего Союза нас взяли двоих: Радика Безрукова из Большого театра и меня. Конечно, набирали и вокалистов – из России их было трое: всего пятеро наших.
Спектакль, безусловно, очень сложен, в том числе и тем, что профессиональные вокалисты танцуют, а балетные поют. С утра мы распевались, нам ставили голоса – для мюзикла, и так каждый день, независимо от того, хорошо ли ты уже знаешь свою партию. Там все очень строго в этом отношении. В шесть утра я вставал, в восемь приезжал в театр и в час ночи оттуда уходил: по контракту ты обязан всем дать автограф, никого нельзя обидеть.
Для немцев нет такого понятия, как что-то нарушить: у них все по рельсам. На секунду опоздать нельзя, лучше прийти на час раньше. Есть опасность подвести, не выполнить условия – все это большая ответственность. И это, в общем-то, хорошее качество, оно мне в жизни очень пригодилось: до Гамбурга я был разгильдяем! Пытался проспать, но в первый же день меня поставили на место.
С коллективом мы сработались сразу — он был у нас интернациональным: американцы, бразильцы, чехи, поляки… А вот немцев очень мало, но я их понял, почувствовал, и они очень хорошо ко мне относились. Быстро выучил немецкий разговорный язык, говорил практически без акцента, а в письме могу делать ошибки.
Умудрился и там сняться в кино. Я вышел на спектакль пораньше: солнышко, ранняя весна, прекрасная погода. Думаю, посижу, кофейку еще выпью, это мои полчаса. И тут по радио услышал: срочно разыскивается артист в картину на роль сына Марлен Дитрих. Желательно польской национальности. Ну, где поляк, там и русский – славяне… Я даже запомнил номер телефона и на следующий день с утра позвонил. По акценту там сразу поняли, что я либо поляк, либо русский и пригласили меня на кинопробы. Там был очень медийный артист вроде нашего Алексея Нилова, звезда их сериалов, которые идут годами и не заканчиваются. Вот с ним я делал пробы и по реакции видел, что он не понимает, просто ли я с ним разговариваю или уже играю. И он каждый раз от меня шарахался: меня всегда хвалили за органику. Я приехал домой, а на автоответчике – сообщение о том, что меня утвердили.
А как же «Кошки»?
С этим все было на высшем уровне: у нас большой отпуск. Правда, первый год – никакого отпуска и никаких замен. Потом все-таки замену дают, ты можешь этим воспользоваться на свое усмотрение, я вот отдал это время киношникам.
Нам даже обещали привезти Марлен Дитрих. Сюжет фильма базировался, вроде как, на настоящей истории: у Марлен действительно был сын в Польше, которого она оставила с гувернанткой. Гувернантка – полячка его воспитывала и призналась в том, кто его мать, только перед смертью. Он искал Дитрих и, может быть, нашел. Мы не довели эту историю до конца. Я буквально всю жизнь Дитрих на атомы разложил, наверное, мог бы быть ее историком.
Как же с вашим спектаклем, который вы не сдали?
Диплом мне выдали, когда я уже вернулся в 1996 году, и здесь все было намного проще, чем во времена моей учебы. У меня даже была мысль полгода доучиться. Мои однокурсники — уже педагоги, мастера, многие кино снимают. Но я увидел, как все запущено, и понял, что ничего не хочу. Страшно было смотреть: все в таком убитом состоянии. Студенты — какие-то гопники, ни культуры поведения в институте, ни культуры внешнего облика. И никто на это не обращает внимания, за пять лет уже привыкли. Сейчас, к счастью, все вернулось на круги своя.
Тогда же я купил себе квартиру на Шпалерной. И просто не понимал, куда себя деть. Но потом меня взяли хореографом -постановщиком в один проект, в другой… И медленно, медленно маховик раскрутился: про меня узнали и стали приглашать — режиссёром – постановщиком, хореографом…
Я открыл своё модельное агентство: 15 лет был его директором — как-то надо зарабатывать, а в этой сфере у меня уже были налажены контакты, я ее знал. У меня работали самые красивые и самые воспитанные девочки: за мной как за каменной стеной — никаких вольностей, только работа.
Как постановщик дефиле был хорош: во-первых, «Кошки» стали хорошей школой, во-вторых, опять же по аналогии — сколько актёров снимает кино и хорошо это делает? Все зависит от того, как работает голова, и есть ли режиссёрское видение. А я – «обезьяна» по году рождения, все схватываю на лету. Так же и плавать учился! Брат кинул в реку — 100 километров в секунду течение — и ничего, выплыл!
К разным дефиле я присмотрелся, понял, а потом еще и сам стал вырабатывать конкретную схему. Мог вместо, например, трех месяцев обучения в модельной школе за месяц обучить модель международного уровня. И мой стиль уже узнавали.
Но я распрощался с этой сферой: все стало загнивать, превратилось в какой-то эскорт…
Как вы пришли в кино?
Знаете, в какой-то момент я понял, что любая профессия не прощает предательства. А я даже один раз поймал себя на мысли, что начинаю завидовать, что мне, вообще-то, не свойственно. Это случилось, когда я увидел фильм «Турецкий гамбит».
Я пришёл на киностудию, встретил нашу знаменитую Аллу Юрьевну Петелину, директора актёрского отдела. Сейчас она и кастинг — директор и сопродюсер. Алла Юрьевна сразу определила меня в фильм «Сталинград». Конечно, тяжело было вникать: не было опыта, страшно… Ничего. Преодолел.
Сейчас все студенты прекрасно знают все про кино, есть какие-то факультеты, а мы даже не понимали, что это такое. Что такое свет, где камера стоит? Как себя вести на площадке?
Одним из моих первых фильмов стала лента «Пепел» голливудского режиссера Вадима Перельмана. Лежит Женя Миронов на тахте, я его пытаю электрическим проводом — Каримова играл, НКВДшника.
И Женя аккуратненько так говорит: «Юра – свет». Я говорю: «Да горит свет, горит». А он опять: «Юра, свет» — «Да горит он, горит». «Юра, вы закрыли мне весь свет». Так получается, когда тенью падаешь на актёра, то перекрываешь какую-то из ламп. Вот таких элементарных вещей мы не знали, откуда их знать-то в театре. Мне было так стыдно…
Безусловно, одна из самых интересных ваших киноработ – работа в сериале Владимира Хотиненко «Меморандум Парвуса». Пожалуйста, расскажите о ней.
У Хотиненко я сыграл Александра Кескюлу. Где-то Владимир Иванович его откопал… И при этом сказал: «Юрочка, я не знаю, как его делать, ты должен сам». В Википедии — две строчки: «родился, жил, встречался с Лениным на зоне и умер где-то в Сибири». Я ходил к историкам, искать приходилось по историческим сплетням.
Кескюла — человек-легенда: он максимально честно отстаивал свои принципы, бессребреник, сумасшедший, идейный, как я говорю: «Топор в голове». На самом-то деле, для дела деньги давал Парвус, а Кескюла боролся за то, чтобы справедливо сделать революцию. Когда Парвус понял, что мой персонаж побеждает, он его убрал. История умалчивает о том, что случилось на самом деле.
Но самым интересным, невероятным было вот что: у меня есть хорошая знакомая, журналистка. Будучи на съемках у Хотиненко, я решил с ней посидеть где-нибудь. Мы встретились, она спросила, кого я играю в фильме, и я ответил, что Кескюлу. Она аж побелела вся. Спросила: «Что ты о нем вообще знаешь?» Оказалось, что моя хорошая знакомая была замужем за правнуком Кескюлы, привезла мне все домашние архивы. Вот такое совпадение…
Она вообще-то сказала, что мужа своего ненавидит и давно с ним развелась. Детей не было: «Я чертей от него рожать не хочу…» Оказывается, этого моего персонажа там, в Сибири люди сожгли со всей семьей в доме… Видимо, случилось так: Кескюла проиграл, его упекли подальше, чтоб не путался под ногами, а в ссылке, наверное, эта идейность вылилась в обозленность, ненависть к людям. Когда идея ничем не подкреплена и стоит только на голом энтузиазме, а битву ты проиграл, то человек может превратиться во что угодно. Тем более, что, думаю, он и так был человеком не очень коммуникабельным, да и по тюрьмам в свое время хорошо прошелся.
Что еще вы можете выделить из своих киноработ?
Очень понравилась роль диверсанта в ленте «Крым» с Дмитрием Иосифовым, нашим Буратино.
Есть Суворов в сериале «Потемкин», который еще не вышел. Есть такое ощущение, что меня что-то ведет по таким ролям. Позвонил знакомый, с которым мы когда-то учились вместе в институте. Я ему рассказал про роль. А он говорит, что живет прямо рядом с усадьбой его родителей. Я поехал к знакомому, погуляли, я сходил в Александро — Невскую лавру. И как-то образ мне открылся.
Режиссёр сказал: «Я не хочу клише, как в старых черно-белых фильмах». Но ведь я с такой личностью импровизировать права не имею. И опять искал по крупицам, и опять имеется очень скудная фактическая информация: взял, напал, взял, напал. Пообщался с историками, реконструкторами, они мне по чуть-чуть накидали его внутренний портрет. Но фильм называется «Новороссия. Потёмкин», не «Суворов» — надо опять-таки знать своё место и не прыгать выше головы. Я нашёл эту золотую середину. Судя по реакции людей, которые приезжали на площадку на смену и с благоговением на меня смотрели – не на Уткина – на Суворова, я все-таки что-то преподнес.
Ну, и я, наверное, из тех, кто умеет носить костюм: он сразу диктует тебе, как себя вести. Если жара + 40, а у тебя суконная жилетка в четыре слоя, парик, то хочешь — не хочешь, а будешь держать себя в полуживом состоянии, как в корсете, и уже не согнёшься.
Еще один фильм полного метра – «Остров Сухо», где я сыграл роль Гитлера.
Как вживаться в такой негативный образ?
Режиссёр попросил дать Гитлера человеком, именно человека из него вытащить — со своими проблемами, со своей нуждой, со своими болезнями, со своими взглядами. Он у меня очень быстро получился я, правда, на репетиции ходил, как в театр, каждый день по пять часов. Вот там была жара + 40. А как на улицу Чайковского выйти покурить Гитлером? Курил в туалете в подвале — мы снимали по 12 часов в день.
У меня было очень тяжелое состояние, когда я сыграл поэта Николая Некрасова. Мы взяли за основу сюжета картины его последнюю женитьбу. Там была просто чудовищная ситуация. Есть известная картина Ивана Крамского «Н. А. Некрасов в период «Последних песен». На картине — поэт в предсмертном состоянии, и в этом состоянии он венчался в своём домашнем храме с молодой проституткой, которая за ним ухаживала. Надо было три раза обойти вокруг амвона со своей избранной. Он шел под руки, своими ногами, босиком. Три круга обошёл за два с половиной часа. Падал, терял сознание, и все для того только чтобы ее спасти. После того, как я его сыграл, реально заболел. Ходил к врачам, что только не делал: его образ меня преследовал. Нельзя так глубоко в себя такое пускать, но, если пустил, научись изгонять. Соприкосновение с некроманией очень опасно, нужно уметь защищаться, избавляться, блокировать. Построить вокруг себя «палисадничек», как я говорю, и пусть вокруг бегают. Закончили, «дверку» открыл, вышел и до свидания.
Расскажите, пожалуйста, немного о своих партнерах по съемочной площадке.
Я очень люблю работать с Женей Мироновым, с ним очень комфортно. Очень любил сниматься с Сергеем Михайловичем Колтаковым. Первый раз я пересекся с ним в Крыму. Мы сразу нашли общий язык: есть такие по ощущениям свои люди. Он был после онкологической операции, с незажившим швом: приехал, чтобы никого не подвести. Мы гуляли ночью часами, разговаривали, он никогда ни на что не жаловался.
У меня день рождения — 23 декабря. Закончился мой съемочный день 22 декабря. Ровно в 00:00 – стук. А я никого не жду. Открываю дверь – нет никого. А жили на бывшей даче Николая II, мало ли что… Вдруг что-то упало: цветочек, который был воткнут в замок! И из-за угла выходит Сергей, поющий «С днем рожденья тебя!» «Заходите, но у меня нет ничего, я же не готовился…» И тут появляются оператор, режиссер – поляну накрыли, коньяк поставили. Этот день рождения мне запомнился на всю жизнь.
Сергей знал, что умирает, и старался передать весь свой опыт. Он не хотел ничего с собой забирать – только поделиться. Мы потом долго переписывались, а где-то через полгода он ушел из жизни.
Но много таких, с кем бы даже не стоял на одной улице. Почему-то сейчас модно стало задирать нос, придумывать, что ты – суперзвезда. Я чувствую таких людей с гнильцой, и у меня автоматически идет отторжение: я его скрыть не могу, а работать-то надо. Хорошо, если ты играешь злодея и соответственно роли так к неприятному партнеру и относишься.
Вы же еще работали в труппе «Лендок» на Крюковом канале?
Работал семь лет, мы играли спектакль «Путешествие», сначала чуть ли не два — три раза в неделю, потом пореже. Автором пьесы у нас был сам продюсер: в основе сюжета – психоделика, становление человека, путешествие к себе, возвращение к себе, к своей душе.
Все это шло через квесты: забрасывали человека в одну ситуацию, в другую, из бизнесмена он превращался в нищего, познавал самого себя, насаживал десять розовых кустов…. Зал большой, но публика просто стояла у стен все три часа, пока шел спектакль, билетов было не купить. Наш спектакль потом перекупили, другие люди восстанавливали, сделали другую интерпретацию. Но он как-то медленно, медленно стал угасать.
А потом так получилось, что я в Москве снялся у режиссёра Ольги Субботиной — она очень много ставила во МХАТе. Мы подружились с ней семьями. И где-то накануне пасхи, года три или четыре назад я выхожу из храма, включаю телефон, а там куча пропущенных звонков от Ольги Игоревны, перезваниваю: «Юрочка, я знаю, что вы ненавидите театр после ваших скитаний по Германии, но я хочу вас вернуть в музыкальный театр. Я буду ставить «Принцессу цирка» в Музкомедии. Кроме вас никого не вижу в роли Кальмана». Это тот случай, когда отказать нельзя.
Я пришел на первую репетицию. Мне понравилось, как она все видит и ставит, и со мной подписали контракт. Я вернулся в театр безболезненно: втянулся, работа есть работа. Не работаю в других проектах, и слава Богу – других артистов не отпускают на съемки. А я четко знаю, когда занят, когда свободен, и могу себе позволить и кино, и театр.
Почему вы предпочитаете кино — театру?
Я всегда хотел именно в кино. Изначально тут сработало себялюбие, а потом – я себя на съемочной площадке чувствую более комфортно. Не вижу в кино рутины, заигранности, наигрыша. Я всегда боялся превратиться в роботоподобного актера, который одну пьесу будет играть триста тысяч раз в неделю: голова говорит, а что ты там думаешь – неважно. Больше всего я боюсь потерять чувство органики. Да, в кино тоже нелегко, но в театре нередки интриги, терки, заискивания, а в кино ты пришел, все сделал и ушел. Никому ничего не должен, и тебе тоже никто не должен. Не успеваешь превратиться в седого беззубого сплетника. И все время что-то новое.
Камера не пугает: есть актеры, которых она любит. И я из их числа. А я люблю ее взаимно.
Конечно, и в кино свои сложности. Наступает, например, момент, когда сталкиваешься с возрастом. Еще одна проблема: раньше были ассистенты по актерам, всех обзванивали, находили. Сейчас – агенты. Один – работает только с этой картиной, другой – с этой и не «своих» актеров он туда не подпустит. Все разобрано и растащено по закоулкам. У меня два агента – в Москве и Петербурге. С другой стороны, все же удобно, что они контролируют мои контракты.
Кастинги бывают очень редко. Это очень часто самопроба – сидишь дома и записываешь, кроме имени героя, ничего не известно. Понятно, что 70 процентов самопроб пройдет мимо. Другое дело – тебя вызывают, гримируют, объясняют, что нужно: вот это очень хорошо, но очень редко, так как затратно…
Елена Шарова