Анна Косенко — актриса Театра Дождей, которая вот уже тридцать лет выходит на сцену, где зритель каждый раз ждёт встречи с чудом. Миссис Пэдди в «Странной миссис Сэвидж», мама Менахема в «Поминальной молитве», Эрита в «…Забыть Герострата!» – роли и дерзкие, и возрастные. А в моноспектакле «На берегах Невы» Анна говорит сразу несколькими голосами: Гумилёва, Ахматовой, Блока, Маяковского. Однако за каждым появлением на сцене – человек, для которого игра не просто работа, а жизнь.
20 сентября Анна Косенко отметила двойной праздник: личный юбилей и тридцатилетие творческой деятельности. Мы поговорили о том, как актриса пришла в театр, как работала с разными режиссёрами и чем иммерсивный формат отличается от классического.
Анна, Вы попали в Театр Дождей почти случайно – пришли подыграть однокурснице на прослушивании. Что в тот момент Вас зацепило, заставило остаться на тридцать лет?
Наталья Васильевна меня зацепила. Она подошла и сказала: «Для Вас у меня есть роль – Лиззи из „Продавца дождя“. Возьмите текст, посмотрите. Если Вам понравится, то будем работать».
Театр Дождей всегда был камерным: крупный план, семейный контакт со зрителем. Что в этой близости со зрителями самое драгоценное для актрисы?
Нельзя врать. На большой сцене я могу прикрыться маской, я могу сработать только на технике, телом, голосом, но глаз моих никто не видит. Чувствуется, какая от меня идёт эмоция, но для 25-го ряда – далеко не всегда. А здесь так нельзя. Тело, голос, техника важны, но самое главное – это то, как живет герой.
А что самое трудное для актрисы в камерном театре?
Тот уровень правды, который здесь нужен. И так на любой маленькой сцене. Хорошо тебе или плохо, случилось что-то – ты всё оставляешь за стеной. Входя в театр, ты должен быть таким, каким ты должен быть на сцене. У тебя нет права отдохнуть. Невозможно пролезть на технике, потому что зал всё видит. Особенно маленький. Ты либо живёшь, либо нет. Здесь нужно играть и жить.
Если бы можно было одним словом объяснить новому зрителю, для чего Театр Дождей – какое бы это было слово?
Любовь.
Какие сейчас роли для Вас остаются «своими», домашними?
Я не могу разделять роли. Если я начну их делить, то у меня резко изменится отношение: «Вот это я хочу, а это не хочу». Есть такие актрисы, и это, с моей точки зрения, нехорошо. Все роли надо любить.
Помимо основной сцены, Вы ещё сотрудничаете с театром «Монплезир». Как Вы оказались в проекте Игоря Ларина?
Очень смешно. Спектакль «На берегах Невы» был на фестивале «Монокль», а Игорь Ларин – председатель жюри этого фестиваля. И уже на закрытии мы с ним столкнулись. Игорь Николаевич рассказал о спектакле «Путь Раскольникова», который начинается прогулкой, уличными сценами, а потом переходит в театр. А я иногда вожу прогулки по городу. Собираю народ, и мы ходим болтаться туда, куда пафосные экскурсоводы не ходят, потому что там дворы и грязь. И я, анекдота ради, говорю: «Игорь Николаевич, а Вам экскурсовод не нужен?». Оказалось — нужен. А Катерина Ивановна – это роль, о которой я мечтала. Я в институт поступала с её монологом. Обычно девочки все такие Сонечки, а я была Катерина Ивановна. Не знаю, почему. Возможно, потому что в финале этот страшный крик, хрип: «Заездили».
Вы играете сразу несколько ролей как в «Пути Раскольникова», так и в спектакле «На берегах Невы». Как у Вас получается переключаться между ролями?
Я даже никогда не задумывалась, как это происходит. Когда мы делали «На берегах Невы» с Александром Ивановым, он из меня каждого персонажа вытряхивал. Выжимал их такими, какими он их видел, и это была очень сложная работа. У меня стояли слёзы. «Я не могу, мне этого не сделать!» – кричала я. «Нет, ты сделаешь. Гумилёв такой!» – отвечал он мне. Я не думаю, потому что это уже моментальный переход на проживание, на автоматизме.
Чем уличная, иммерсивная часть в «Пути Раскольникова» отличается от работы в привычных многим спектаклях?
На улице сложнее держать народ. Люди идут, смотрят, а мне нужно удерживать их сначала в радиогиде одним способом, а потом в игровых сценах их нужно удерживать по-другому. Это не сцена-коробка. Здесь есть город. И периодически неожиданно возникают герои Достоевского, которых можно включить в спектакль. Однажды у нас на спектакле оказалось два Раскольникова. Стоит Раскольников-герой, мы подходим к арке и видим, что там лежит ещё один невменяемый Родион Романович. Такой же, весь в чёрном, молодой, измождённый.
Где зритель более включённый – в театре или на улице?
Конечно, в театре. На улице сложнее включить зрителя. Собрать сорок человек и доносить текст Достоевского так, чтобы зрители смотрели не по сторонам, а на меня – непросто. Так же, как в театре – зал может быть один, а может быть другой. Иногда есть зал, который хочет слушать, а иногда есть зал, перед которым надо что-то делать специально, чтобы он услышал. Когда старуху-процентщицу убивают в том дворе, это уже по-другому работает. Создается эффект присутствия. Как-то летом мы играли спектакль на улице и после того, как Раскольников убил Алёну Ивановну и уже уходил, вдруг во двор влетели двое современных парней-маляров, грязных, весёлых. То есть, буквально возникла сцена из романа, когда Раскольников спускается по лестнице и видит того самого Николку.
«На берегах Невы». Почему Вы выбрали именно этот текст?
Я Гумилёва очень люблю. Очень люблю эту эпоху, это время, и очень люблю эту компанию, которая превращала в театр свою жизнь. Только они в одном ошиблись. Когда превращаешь жизнь в театр – вдруг то, что ты видел «на сцене», становится жизнью. То есть они играли героев. И в спектакле «На берегах Невы» у меня есть: «Ведь вы не герой, а поэт». А он герой. Это человек, который постоянно пытался победить себя. Единственное, в чём он не смог победить себя – это Анна Андреевна Ахматова.
Изменился ли «На берегах Невы» вместе с Вами за 10 лет?
Да, конечно. Конечно, изменился.
Меняется ли с возрастом отношение к сцене, к зрителю, к тому, что Вы играете?
Не меняется. Я на сцене с шестнадцати лет. В шестнадцать лет я попала в театр «Перекрёсток» к Вениамину Михайловичу Фильштинскому. Это был 1982-й год. Попала я туда очень смешно. Пришла моя одноклассница, принесла газету и говорит: «Театр „Перекрёсток“ набирает студию, ты не хочешь пойти?». Я тогда ответила: «Ты с ума сошла?» Мы поспорили на коробку конфет, причем, я утверждала, что меня не возьмут, и я проиграла. Меня взяли. Когда моё отношение изменится, я выйду из профессии. Это значит, что мне на пенсию пора. Но это маловероятно.
Наталья Васильевна Никитина ушла в 2024-м. Как театр живёт после этого?
Мы помним. Мы помним, мы сплотились, мы сцепились. Когда-то давно, когда Саша Маков играл последнего Джима в «Продавце дождя», на спектакле была моя бывшая свекровь. Она его посмотрела и сказала: «Знаешь, я видела не театральную труппу, я видела не актёров – я видела стаю». В такие сверхэмоциональные моменты мы становимся стаей. У меня ощущение, что сейчас мы – стая. По крайней мере, мне очень хочется в это верить.
Что из её способа работать с актёрами Вы до сих пор замечаете в себе на репетициях?
Партнёрство. Фантастическое партнёрство. Я много работала и работаю с актёрами из разных театров. Такого партнёрства, как у нас, я, наверное, нигде не видела. Ты всегда ждёшь ответа. Ты говоришь не для того, чтобы красиво сказать текст – ты говоришь кому-то. Даже если стоишь спиной, даже если ты где-то под столом – всегда ждёшь ответа. Я сталкивалась с такими вариантами, когда человек выходит на сцену, прекрасно говорит и двигается, но он тебя не видит. Он говорит этот текст для себя. Он должен говорить его для тебя, а говорит для себя. И ты стоишь и думаешь: «Солнышко, ты такой красивый, такой умный, такой талантливый, но я здесь! Видишь?». Поэтому, в первую очередь, партнёрство. Мы очень интересно с ней всегда работали, всегда говорили очень долго. И вдруг в этом разговоре возникало слово. Одно слово, которое делало роль полностью. Очень хорошо помню момент, когда мы говорили про Анну из «На дне». Наталья Васильевна сказала: «Берёзка, маленькая тоненькая». Я ответила: «Нет, Наталья Васильевна, это маленькая свечка церковная, самая дешёвая, за 15 копеек, у которой пламя дёргается». Одно слово – и вся роль.
А что в работе с Игорем Лариным оказалось для Вас неожиданным?
Наталья Васильевна строила, выращивала с нами каждую мелочь, как мама. С Игорем Лариным ты придумываешь сама, а он говорит, верно это или нет. Если верно – хорошо, оставим, если нет – иди, дальше думай. «Выращивай сама. Я не садовник. Я здесь режиссёр».
Что бы Вы сейчас сказали той девушке, которая впервые пришла на Фонтанку «просто подыграть»?
С «Фонтанкой» у меня на самом деле безумная история связана. Я поступала к Льву Абрамовичу Додину, и меня скатили с третьего тура. Я уже была замужем, пришла ужасно расстроенная, вся в слезах, и мы с мужем пошли гулять. Идём и видим Театр Дождей. Мой замечательный муж говорит: «Какое шикарное название – „Театр Дождей“, почему бы тебе здесь не поработать?». А я хотела учиться. Что бы я сказала себе той, которая пришла в Театр Дождей? Я бы сказала: «Всё правильно, ты сделала правильный выбор».
Алина Ждана
фото предоставлены пресс-службой Театра Дождей