Александр Удальцов — актёр, режиссер, продюсер, которого хорошо знают и любят по фильмам и сериалам. При этом Александр остаётся серьёзным театральным артистом с непростой и очень честной судьбой. Пройдя через жёсткую систему театрального образования, сменив мастерскую и едва не потеряв себя на первом курсе, Александр нашёл свой путь. Сегодня актёр играет в Театре на Васильевском, много снимается в кино и сознательно отказывается от «удобных» ролей, если чувствует, что они не дают ему развиваться. В интервью Александр рассказал, почему считает себя «кочевником», как совмещает театр и кино, и что для него значит настоящая свобода в профессии.
Александр, Вы начали учиться у Григория Дитятковского, а потом перешли к Семёну Спиваку. Что стало причиной смены мастерской?
У меня есть такое свойство характера: когда мне говорят, что я чего-то не добьюсь, возникает внутренний протест. С детства я хотел стать артистом, а когда мне начали говорить, что нужно быть бизнесменом, экономистом, потому что артистом быть невыгодно — неизвестно, будешь ли ты сниматься, станешь ли востребованным, я пошёл наперекор.
Я поступал в 2003 году и не зависел от того, получится ли у меня поступить. Мне это просто нравилось. С шестого класса я занимался в театральной студии, любил танцевать, но не пел. Моя соседка, тётя Марина, помогла с вокальным номером для поступления. Мы готовили романс «Я вам не говорю».
В первый год, когда я поступал к Григорию Исааковичу Дитятковскому, меня хотели брать практически все мастера. Я пришёл в широких штанах и яркой футболке, с ежиком на голове, с серёжкой в ухе и в носу… и не понимал, почему все вокруг такие строгие, серьёзные, в черных лосинах и классических костюмах. Мне сложно воспринимать очень серьёзных людей — на мой взгляд, серьёзность ограничивает человеческую душу.
Когда ты не такой, как все, ты сразу индивидуальность. Я очаровал всю комиссию, меня были готовы принять в каждой мастерской.
Перед третьим туром, до подачи документов, нужно было сделать выбор, в какую мастерскую поступать. Я подумал, что хочу на большую сцену, и поступил на курс Дитятковского.
За время обучения на первом курсе моё представление об актёрской профессии сильно изменилось. Вся радость исчезла, словно её высосали дементоры. Я начал терять себя. У Григория Исааковича был определённый подход. На тот момент мне казалось, что он открывает тебя, достаёт твою индивидуальность и засовывает «как надо». По шесть часов мы сидели с прямой спиной на стульях и смотрели этюды на память физических действий и ощущений, которые длились по сорок–пятьдесят минут у каждого. То есть человек изображал действия с невидимыми предметами.
Я чувствовал, что подход Григория Исааковича мне не подходит. Наши видения профессии слишком сильно различались, поэтому мы решили расстаться. При этом я очень благодарен мастеру за то, что он отпустил меня с курса, сохранив за мной место. Мы оформили академический отпуск, и у меня был целый год, чтобы разобраться в себе.
Как вы себя чувствовали после первого курса?
Я начал думать, что нужно поступать на другую профессию, но было замечательно, что у меня всё-таки оставалось место в СПбГАТИ.
Случилось что-то невероятное — за год обучения я абсолютно потерял себя. И это необъяснимо. Наступила эпоха второго года обучения. У нас говорят: самый страшный спектакль — это второй. Потому что первый ты играешь на драйве, а на втором этот драйв отпускает, ты в себе уже уверен… и не можешь объективно себя оценить. Второй спектакль обычно провален. Да и в жизни бывают такие моменты, когда кажется, что ты уже чего-то добился, а на самом деле тебе ещё работать и работать.
Во второй год меня не хотел брать никто. Совсем никто. Один педагог сказал: «Что этот мальчик делал целый год в театральной академии?» Я благодарен Юрию Витальевичу Филиппову за то, что он обратил на меня внимание преподавателей и сказал, что этого мальчика надо спасать. Я не мог прочесть стихотворение, начал всего бояться, в том числе сцены, и понимал, что это совсем не я.
Однажды я поймал Семёна Яковлевича Спивака на улице и попросил позволить начать у него обучаться, чтобы к концу года или триместра он принял решение, будет ли он работать со мной. Если нет — я отдам это место другому человеку и уйду.
Мне кажется, этот момент стал основополагающим: Семён Яковлевич принял меня. Я ни о чём не жалею.
Мы часто общаемся с однокурсниками, вспоминаем, как у кого сложился путь. Андрей Хитрин, с которым мы сейчас снимаемся в сериале «Следопыт», любит повторять: «Ты всегда был немного отдельно от всех. Вроде в одной группе, а всё равно ты словно отдельно». Я не участвовал в тусовках и интригах, не имел практически никаких личных отношений. Я был немного белой вороной. На курсе у меня не было больших ролей. Но в конце первого курса Семен Яковлевич сказал, что я стал полноценным студентом и высоко оценил мой отрывок из Чехова «Егерь», назвав его прорывом. Я понял, что постепенно начинаю возвращаться в профессию и ощущать то, что было утрачено за первый год обучения.
Получается, роль педагога оказалась решающей?
Думаю, да. Мне кажется, что педагог должен уметь очень тонко чувствовать человека, особенно ещё незрелого воспитанника, чтобы не разрушить, не сломать его. Ведь загубить можно легко. А вот найти подход к каждому, кто пришёл учиться — ещё запутанному, неопытному, — не каждый способен. Не каждый ребенок начинает говорить в год — кто-то до пяти лет молчит, мы все очень разные. Я считаю, что педагог обязан видеть и развивать сильные стороны ученика, а не ставить акцент на слабые. Найти в себе силы увидеть какие-то плюсы и помочь их развить. Поставить клеймо на человеке очень просто.
Мне говорили некоторые педагоги: «Саша, ты никогда не сыграешь главных ролей, ты станешь мастером эпизодов» — это рождало жуткие сомнения в себе как в артисте.
Я благодарен всем без исключения педагогам за опыт и знания. Каждый чему-то научил.
С опытом я начал понимать, что слушать всех так же правильно, как и бессмысленно. Нужно отсеивать лишнее и принимать только то, что помогает развиваться и становиться лучше.
Что бы вы хотели сказать Семёну Яковлевичу спустя столько лет?
Хочется пожелать ему, чтобы он был здоров и продолжал держать в своих крепких, невероятно опытных руках то великое, что им создано, продолжал искать новые ходы. Чтобы в жизни было больше творчества, а в творчестве — ещё больше жизни. Семён Яковлевич выбрал путь добра и созидания. Он всегда нам говорил: «Ищите свет. В самом плохом ищите что-то хорошее, а в самом хорошем — что-то плохое, иначе вы будете односторонним, плоским персонажем».
Вашим первым серьёзным спектаклем стал «Лев зимой» Михаила Черняка в Молодёжном театре на Фонтанке. Расскажите, как это случилось.
Это был конец второго курса, летом. Мне позвонил Михаил Геннадьевич Черняк и пригласил встретиться, чтобы обсудить его предложение об участии в спектакле. Он сразу признался, что не знает, какой я артист, но ему нужна моя фактура. Я был очень худой, с длинными волосами.
Когда я узнал, какие артисты играют в этом спектакле — Валерий Кукарешин, Алла Одинг, Андрей Кузнецов, Ольга Медынич, Роман Нечаев, Александр Андреев, — всякие сомнения отпали. И я, такой лопоухий, который на курсе не пользовался популярностью, вдруг получил главную роль первого акта!
Мы начали репетировать. Это было нелегко. Мой герой, молодой король Филипп, был одержим местью за гибель отца. Это была холодная месть, с которой он приехал к Генриху II в Шинон, чтобы разрушить его семью.
Это был невероятный опыт работы с мэтрами. Ты веришь каждому их слову, каждому сыгранному движению. Это был самый мощный опыт, который я получил за пять лет обучения в театральной академии. Я благодарен Михаилу Черняку за эту возможность. Есть мастер, а есть первый режиссёр. Это был мой первый режиссёр, который «дал понюхать пороха» и отнёсся ко мне и всему, что я делаю, с большим уважением, терпением и трепетом. Михаил Черняк — удивительный творец.
Роль долго не получалась, и Михаил Геннадьевич сказал: «Представь, что роль – это букет цветов. Но не одинаковых, а совершенно разных. Там и тюльпаны, и подснежники, розы и нарциссы. И этот букет создается тобой. Ты берешь свои радость, грусть, любовь, ненависть, все, что в тебе есть, всю палитру – и составляешь из нее свой букет». Мне это очень помогло.
Стал ли этот спектакль важной вехой в вашей творческой жизни?
Да, безусловно. Иногда работа с прекрасными партнёрами, с хорошим режиссёром и художником даёт тебе намного больше, чем годы обучения в академии. Сейчас я параллельно занимаюсь режиссурой и вижу, насколько необученными приходят молодые артисты. Они пока на энергии, на харизме. Однажды Мария Миронова (мать Андрея Миронова) сказала: «Юность уходит, а бездарность остаётся». Пока мы юны, нашу бездарность можно принять за самобытность, уникальность, за яркую краску. А потом, в сорок лет, артист всё так же играет на этой же краске… и становится ясно, что больше в нём ничего нет. И что бы он дальше ни сыграл — мы увидим один и тот же образ. Конечно, мы заложники своей внешности и психофизики, но для этого мы и артисты — чтобы искать себя в разных обстоятельствах.
Но ведь режиссёр иногда находит в артисте одну яркую краску и не хочет развивать другие стороны?
Сегодня режиссёр есть, завтра его нет. А потом люди удивляются, почему их перестали приглашать. Когда артист начинает всей душой откликаться на похвалу и считать себя безумно талантливым и профессиональным — это путь в тупик. Можно сказать себе, что сегодня сыграл лучше, чем вчера, но при этом обязательно найти, где было слабее. Поставить себе и плюсы, и минусы.
Бывают такие спектакли… где «деревья умирают стоя, а зритель умирает сидя». Когда невозможно досмотреть тягомотный спектакль и в то же время не уйти, потому что ты в первом ряду. А артисты в гримёрках потом рассуждают о том, как круто они сегодня играли.
Нашу профессию определяет зритель. Без зрителя ничего не получится. И только его мнение имеет настоящую ценность. Есть хорошее выражение: «Если ты плачешь, а зритель — нет, значит, ты что-то делаешь не так». А вот когда ты не плачешь, а зритель заплакал — это намного правильнее. Ты должен вызывать эмоции не у себя, а у зрителя. Иначе зачем ты вышел на сцену? Просто насладиться тем, какой ты великий артист? Такие артисты тоже бывают — они любуются собой на сцене.
Сцена стоит веками, а ты на этой сцене всего лет сорок–пятьдесят. Кто ты такой, чтобы наслаждаться собой на подмостках?
Этот опыт был очень ценен для меня и сильно пригодился, когда я пришёл в другой театр. Другой директор, другое мировоззрение, другая школа, другой режиссёр… Это как когда ты из дома, где тебя все любят, попадаешь в большую жизнь.
Сложно ли артисту после института найти своё место в профессии?
Да, никто не ждёт тебя после института. Меня всегда раздражают артисты, которые в соцсетях начинают жаловаться: «Я такая потрясающая артистка, а сходила на два кастинга и меня не взяли…» Ты — артистка, ходить на кастинги — это твоя работа!
Важнейшее качество для артиста — уметь ждать и быть готовым к предложениям. Нужно постоянно быть в форме, тренироваться. Как олимпийские спортсмены: Олимпиада раз в четыре года, и ты не можешь её приблизить, не можешь точно знать, попадёшь ли на неё, но тренироваться обязан постоянно, иначе ничего не получится.
Люди часто смотрят на тех, у кого что-то получается, и уверены, что им просто повезло. Потому что видят только результат и не знают, какой труд стоит за этим «повезло».
Как вы оказались в Театре на Васильевском?
Это произошло из-за любви к футболу. Я всё время в него играл. В театре на Фонтанке работал режиссёр Алексей Утеганов. Параллельно он работал в Театре Сатиры (ныне — Театр на Васильевском). Мы с ним играли в футбол. Однажды он сказал: «У нас в театре сейчас будет просмотр. Ушли молодые ребята, сейчас ищем замену». Мы с однокурсником Арсением Мыцыком пошли на просмотр в театр и вдвоем поступили. Режиссёр Анджей Бубень и Наталья Брониславовна Синельникова взяли нас в труппу.
Это счастье — попасть в театр. Для артиста иметь возможность развиваться в настоящем театре — это великое счастье.
Как вы сейчас относитесь к Театру на Васильевском? Связываете ли с ним своё будущее?
Я не знаю, сколько ещё проработаю в этом театре, но я ему очень благодарен. Смена руководства, смена ориентиров заставляют приспосабливаться к новым обстоятельствам. Но я — кочевник. И если я пойму, что здесь начинаю затухать — я вылечу из этого гнезда.
Я всегда мечтал уйти из дома, понимая, что у меня должно быть своё жильё, пусть даже временное. Я не могу зависеть от людей — сразу начинаю чувствовать себя беспомощным.
Какие ещё встречи стали для вас важными?
Я очень сожалею, что не стало Владимира Туманова. Это был мой второй режиссёр, он стал для меня целой вехой, показал новые грани театра. Иногда он общался с артистами довольно жестоко, но, если убрать всю лишнюю мишуру, в нём очень гармонично сочетались неравнодушие и любовь к профессии. У него был особенный способ воспитания и репетиций. Каждый был свободным человеком и мог отказаться с ним работать, но никто не отказывался. Это был человек, для которого быть режиссёром — истинное призвание.
Когда он ушёл, что-то ушло из нашего театра. В его кабинете сейчас гримёрка. И до сих пор осталось ощущение, что там ещё пахнет этим кофе и этими сигаретами… Не буквально, а именно атмосфера, когда ты мог зайти к нему, выпить кофе, поговорить. Он был главным режиссёром театра, пытался каждому артисту что-то предложить, потом смотрел, как артист справляется, и предлагал что-то большее. Случались очень неожиданные открытия.
Расскажите о спектакле «Эти свободные бабочки». Как он родился и как развивался?
Это была моя идея. Я взял пьесу и принес её в театр. Это была самостоятельная работа. Я занялся кастингом, нашёл режиссёра. Просто мне стало очень тесно в репертуаре сказок, нужно было расти. Я горжусь, что сделал этот шаг. Мы репетировали три года. Нам всё время говорили, что мы не готовы, спектакль откладывали, оттягивали. Несколько раз режиссёр Леонид Алимов порывался всё бросить и уйти, потому что ждать дальше было невозможно. Я очень благодарен ему за то, что он дождался и не ушёл. Спектаклю недавно исполнилось десять лет, но каждый раз мы видим полный зал.
В следующем, 2027 году у меня будет десятилетний юбилей без новых взрослых серьёзных ролей в Театре на Васильевском. Я буду отмечать его очень громко.
Театр к этому готов?
Мне предложили распределение к одному режиссёру, который ставит серьёзные спектакли. Но я отказался. Сначала мне нужно громко отметить юбилей, а потом — пожалуйста. (смеется)
Как Вам удаётся совмещать работу в театре и съёмки в кино?
Я всегда думаю о том, что будет, если закончатся киносъёмки. Дальше — что? Сейчас ты востребован, и кажется, что это навсегда. Но случиться может всякое. Театр — это тыл.
Сейчас мне удаётся совмещать. Есть несколько ролей в театре, график позволяет. Это всегда диалог с кинокомпаниями. У меня есть агент, Наталия Торлакян, она помогает в этом и берёт на себя большую часть работы по договорённостям.
Был период, когда во время блока спектаклей звонили с крупных кинопроектов и говорили, в какие даты ждут меня на съёмки. Я в эти дни не мог из-за спектаклей, и проект для меня слетал.
Бывало, что я проводил мероприятия за хороший гонорар. Но иногда приходилось в этот день выходить в спектакле на пять минут на сцену — и большие деньги прогорали.
Я считаю, что нужно быть там, где тебе хорошо. Сейчас мне в театре хорошо, поэтому я и остаюсь. Театр меняется, и не только наш, но и культура в целом — после ковида всё стало как-то темнее и грубее. Люди меньше думают о партнёрах, меньше наслаждаются миром, привыкли получать информацию короткими эмоциональными порциями. Но это уже другая история.
Какие еще направления, кроме театра и кино Вам сегодня интересны?
В данный момент я углубился в режиссуру кино. Снято уже несколько фильмов: «Река памяти», «Остановка», «Кулон для Веры». В данный момент мы готовимся к постановке детской сказки, название которой пока в секрете. Но, уверен, в следующем году мы снимем прекрасный проект про традиционные семейные ценности, настоящую дружбу и искреннюю любовь.
Было бы интересно принять участие в реалити-шоу, чтобы испытать себя. На какие-то программы меня приглашали, но сидеть, обсуждать с другими артистами их проблемы и сложности жизни – нет желания.
Где Вы бываете в качестве зрителя?
Я очень редко хожу в театр. Когда начинаешь ценить своё время, которое можно потратить на семью, друзей или просто на выдох… хочется отпустить голову, уехать на природу с друзьями, жарить мясо, дышать воздухом, наслаждаться тишиной — для меня это более продуктивно.
Артист не может не ходить в театр, это обязательно и очень важно. И это прекрасно.
Но идти в театр потому, что «надо» или «модно»— для меня уже не так необходимо.
В каждом театре есть сильные и слабые постановки; те, на которые придешь еще раз, и те, с которых хочется уйти. Не могу сказать, что я поклонник какого-то одного направления или жанра.
То есть, для вас тишина и природа – это способ отдохнуть?
Я люблю внутреннюю тишину и состояние покоя. Когда внутри суета, мы часто пытаемся что-то успеть, кому-то понравиться. Есть такое наблюдение: среди людей ты прежде всего заметишь того, кто меньше всех на тебя обращает внимание. Что-то в нём обязательно зацепит. Любой диалог — это в каком-то смысле охота. Ты ищешь собеседника и пытаешься выстроить с ним взаимодействие. А когда «медведь» приходит к тебе сам, с лапами за спиной — это уже не охота. Вообще, всё, что даётся слишком легко, быстро становится скучным.
Что сегодня важно для Вас?
Важен твой путь. Не важно, в карьере или в жизни — твой путь только один. Он начинается в младенчестве и заканчивается в 80–90 лет при удачном раскладе. Хочется сделать в творчестве что-то такое, чтобы лет через пятнадцать сказали: «Это было очень мощно», а не уйти в небытие.
И, конечно, не хочется быть человеком, который всю жизнь страдал, создал что-то уникальное, а оценили его только через двести лет. Думаете, сейчас Микеланджело нужно, чтобы его оценили? Но у нас часто происходит оттяжка оценки. Мы ценим то, чего не хватает. Нехватка внимания — ценим внимание, нехватка любви — ценим любовь. Но если ты не испытываешь ответных чувств, не поддерживаешь любовь — она обязательно погибнет. Даже если кажется вечной.
Виктория Кучма