Самая петербургская опера великого Петра Ильича Чайковского стала самой громкой премьерой уходящего сезона в Музыкальном театре имени Ф. Шаляпина. Собственно, и время для постановки было выбрано самое подходящее – в этом году исполняется 185 лет со дня рождения Петра Ильича Чайковского и 135 — со дня премьеры спектакля на сцене Мариинского театра.
«В прошлом году опера в постановке режиссера Ильи Архипова была показана в рамках XIII фестиваля «Опера – всем», тем не менее, перенос спектакля на сцену Эрмитажного театра – это не повторение: мы получили огромный отклик от публики и поняли, что нельзя пройти мимо такого решения, его надо оставить. Да и не все же имели возможность приехать в Царское село, — отметила Юлия Николаевна Стрижак, директор театра. – «Пиковая дама» — моя любимая русская опера, и у каждого она – своя».
Перенос постановки на сцену Эрмитажного театра, несомненно, немало прибавил к мистической сумрачной атмосфере оперы в смысле будоражащей душу достоверности и причастности к происходящим событиям: по либретто Лиза бросается с Эрмитажного мостика в Зимнюю канавку, а этот финал отсутствует в повести Пушкина «Пиковая дама» — он появился в результате реального происшествия — самоубийства некоей Юлии Перовой, описанного в одной из петербургских газет 1868 года. Но этим связь «Пиковой дамы» и Государственного Эрмитажа не ограничивается. В Эрмитаже хранятся и вещи «Пиковой дамы» — серебряный туалетный прибор княгини Наталье Петровне Голицыной.
Пушкин, написавший свою совсем небольшую повесть в 1833 году, вероятно, и не догадывался, не рассчитывал на то, что она станет — и очень быстро невероятно популярной уже среди его современников. Сюжет «Пиковой дамы» был подсказан поэту молодым князем Голицыным, который, проигравшись, вернул себе все, поставив деньги по совету бабки на три карты, некогда подсказанные ей Сен-Жерменом. Эта бабка — известная в московском обществе «усатая княгиня» Н. П. Голицына, урождённая Чернышёва, мать московского губернатора Д. В. Голицына. Повесть в манере Гофмана и Нодье писалась Пушкиным, по-видимому, осенью 1833 года. Судя по дневниковой записи автора, она имела недюжинный успех у читающей публики: «Моя «Пиковая дама» в большой моде. Игроки понтируют на тройку, семёрку, туза…»
Ну, а в более поздние времена сюжет, который, как писал литературовед Дмитрий Мирский «по силе воображения превосходит все, что написал Пушкин в прозе: по напряженности похож на сжатую пружину», не давал покоя творцам во всех ипостасях: он был только экранизирован 22 раза!
По словам режиссера-постановщика спектакля Ильи Архипова, эта опера имеет для него роковое значение, как его большая мечта. «При переносе мы, конечно, сохранили эстетику инфернального показа мод. На сцене дефилируют все людские пороки: каждый из солистов – это лицо одного из смертных грехов. Как нам кажется, Графиня – это Уныние, Герман – это Алчность, Лиза – Похоть, Елецкий – Гордыня… Про себя я называю эту оперу на «Пиковая дама», а «Пиковая драма»: музыка и драматическая актерская игра работают вместе. В ней герои не просто поют: их партитура соответствует их эмоциональному состоянию. Мы не боимся того, что нас сочтут плагиаторами – мы первые в истории постановок иначе решаем сцены гибели главных героев. Когда ты делаешь подобные вещи, надо иметь право и смелость».
К слову, Илья Архипов буквально с «Пушкиным на дружеской ноге»: в Магнитогорском драматическом театре им была поставлена шоу-драма «Пиковая дама», в которой соединилась пушкинская повесть и либретто оперы – получилось нечто третье.
Тройка, семерка, туз, три действия, семь картин, 1837 год – год смерти княгини Голицыной и гибели великого Пушкина… Не все, но большинство тех, кто осмелился воплотить на сцене или экране бессмертное произведение, отмечали: так или иначе мистика «Пиковой дамы» отражалась на них, на их жизни и творчестве. Илья Архипов исключением не стал. «Вообще мы с Пушкиным «договорились» еще два год тому назад. когда я начал делать спектакль в Магнитогорске.
Это очень современная постановка, мы взяли либретто оперы и создали драматический спектакль, там есть, например, клуб «Фараон», которым владеет Пиковая дама. Мистика иной раз и не нужна – достаточно правильно продуманного квеста, который приведет главного героя к самоубийству, — отмечает он. – Что касается петербургской постановки, некоторое время назад мне звонит наш куратор по костюмам и говорит: «А у нас сломались все машины, вылетел оверлог, взорвался утюг». Не далась «Пиковая дама» – ее очень много шили на руках. Жалуется художник по костюмам, неизменный член моей команды Алена Пескова:»Второй раз работаю «Даму» — второй раз затекает шея, болит спина, мне тяжело».
Итак, через 57 лет после появления повести другой русский гений откинул крышку рояля и, ведомый страстной музой, принялся исписывать бумагу непостижимой тайнописью вдохновенных нот. «Я писал ее с небывалой горячностью и увлечением, живо перестрадал и перечувствовал все происходящее в ней, даже до того, что одно время боялся появления призрака Пиковой дамы», — признавался Петр Ильич в письме великому князю Константину Романову. Сыграло, быть может, свою роль и то, что Чайковский создавал оперу в месте необыкновенном – он работал во Флоренции, а потрясающая красота этого города невероятно действует на вдохновенные умы творческих людей, приводя их в изматывающий, страстный, чувственный экстаз. Экстаз, к слову, имеющий вполне конкретное имя «синдром Стендаля» — человек с тонкой и хрупкой нервной системой воспринимает произведения искусства так, что переносится в изображаемую реальность. Чайковскому было страшно: в начале ночи 1 марта, проснувшись, он услышал «шуршание бумаги и движение» у себя в комнате…
Изменив развязку повести — Герман закалывается, а Лиза бросается в Зимнюю канавку — словно заглянув в смятенную душу старшего брата, переводчик, критик, драматург Модест Ильич Чайковский на первый план выдвинул тему рока, судьбы, сумрачной тайны, и, собственно, смерти. А гениальная музыка Петра Ильича придала либретто лихорадочно-страстные, глубоко трагичные, фатальные, губительные, обреченные музыкальные краски.
Вот эту необыкновенную, горячечную, чувственную страсть, заключенную в партитуре оперы, подтвердил приглашенный исполнитель главной роли Германа – солист Московского музыкального театра «Геликон-опера» Виталий Серебряков. «Для меня партия Германа с вокальной, музыкальной, технической, драматической точки зрения – самая сложная: Герман переживает много изменений в психике, он начинает как робкий лирический герой – «Я имени ее не знаю», он не уверен в своих действиях, не знает, что будет дальше и на что он готов. А заканчивает он совершенным безумством, больным, одержимым человеком. Это тяжело, приходится восстанавливаться не только голосово, — отметил Виталий. — По его отношению к Лизе: доселе никто так бурно не обращал внимания на Лизу, ни один кавалер так как Герман до этого не вламывался в ее спальню. Герман – псих, а женщины любят плохих парней, как известно. Она просто опешила от его ухаживаний, от его страсти, от его порывов. Поэтому, на мой взгляд, иного финала у Чайковского для Лизы быть не может».
Отмечу безупречность исполнителей не только в отношении вокала, но и игры: ныне создание правдоподобного персонажа становится все более и более важным, поскольку современная аудитория ожидает от сцены настоящей драмы. Участники музыкального праздника справились с этим безукоризненно.
Потрясающая чувственностью богатая музыкальная палитра была необычайно бережно и созвучно облечена в выразительный визуал.
«Мы с художником по костюмам Аленой Песковой очень четко прорабатывали колористическую составляющую спектакля, — отметил Илья. –Например, это черные пятна костюмов на фоне кровавых петербургских пейзажей».
Илья Архипов мастерски, невероятно талантливо играет цветом практически во всех своих спектаклях, подкрепляя действо выразительнейшим визуалом. Не стала исключением и «Пиковая дама». Пламенно — красные колонны, сжимающие пространство сцены в неистовый безумный круг, подавляют каждого, кто попал туда, заключая в тюрьму неистовых страстей и азарта. Вспомним, с чего все началось: «Страсть к игре есть самая сильная из страстей», — утверждал кудрявый гений, на себе испытавший это неодолимое влечение, но имея в виду, конечно, понятие куда более широкое. Мы – пленники круга вечной жизни, в которой мы – только игроки, исполняющие назначенные нам свыше роли, а то и не одну, но что мы выберем и в какую игру играем – вот вопрос… Однако, привет из века XXI старине Шекспиру!
Высшее общество, окружающее Германа, против обыкновения не блещет жадным пламенем золота и хищным сверканием бриллиантов – как стая ненасытных ворон оно окружает очередную жертву, готовое заклевать оступившегося, затоптать павшего, уничтожить запутавшегося. Высший свет затянут в черные одежды, носящие отпечаток стильности, безупречности, неброского, но несомненного богатства, и Герман в белом – чужак, «белая ворона» по словам Ильи Архипова, но он же — чужак, стремящийся стать своим, протиснуться, пролезть в этот круг избранных, мечущийся между своей искренней очарованностью Лизой и жгучим, неодолимым желанием сравняться с ней и ее окружением в силе, мощи, богатстве. Его белый сюртук испачкан серыми пятнами: то ли пеплом сгоревшей чистой мечты о единственной и неповторимой любви, то ли отмеченный копотью жадного пламени золота.
При всей мощи исполнителей, выбранных для воплощения гениальной оперы – а это солисты Театра имени Ф. Шаляпина, «Геликон – опера», театра «Зазеркалье» — особо хочется выделить Анастасию Самарину, исполнившую роль Графини. Персонаж невелик по объему роли, по времени нахождения на сцене, но его значение трудно переоценить. Она – та самая роковая Пиковая дама, одержимость секретом которой сводит с ума, губит Германа, она – как центр притяжения всех – главных и второстепенных персонажей оперы, как некая могущественная злая сила, управляющая жизнями и судьбами: от нее зависит любовь и счастье Лизы, хранимая ею роковая тайна сводит с ума Германа, не дает покоя «анекдот о трех картах» беспечному игроку Томскому…Не зря графиня была коронной партией наших самых прославленных меццо-сопрано: Елены Образцовой, Ирины Архиповой, Ирины Богачёвой, Валентины Левко.
Но в нынешней постановке это вовсе не немощная, выжившая из ума старуха, которая тасует как колоду карт судьбы героев спектакля: это сильная, красивая женщина, некогда повелевающая королями, а сегодня смертельно уставшая в поединке с главным и самым страшным и беспощадным врагом – со временем. И ее гибель становится для нее благом: душа вылетает из опостылевшего тела туда, где нет печали, жадности, смуты, суеты, где все – покой и безмятежность. Отсюда – все понимающий взгляд Графини в зеркало: взгляд человека, принявшего очень важное для себя решение – последнее, неотменное.
Опера Чайковского считается зрителями очень мрачной, инфернальной – уже в увертюре чувствуется обреченность, неминуемая тоскливая нота, сулящая гибель главным героям. Зажжется ли для них робкая свеча, хрупким огоньком дрожащая на немилосердном ветру жестокой жизни?
«Это хроника падения не одной души. Вспомним ситуацию «Мастера и Маргариты»: «Он не заслужил свет, он заслужил покой». Герман не заслужил ни того, ни другого, так же, как и Лиза. Единственная, кто этого достойна – Графиня, — считает Илья. — И это есть в музыке. Она заслужила свободу от своего проклятия. Самое прекрасное, что я мог дать ей в этой опере – это возможность саму себя освободить. И если в прошлом году она это сделала импульсивно, то в этой постановке она идет к этому осознанно. Она понимает, что три карты испортили ей всю жизнь: дали ей все, но и лишили ее всего одновременно. Она понимает: не будет ее – не будет трех карт, не будет порочного круга, воронки, засасывающей людей в игру».
Но ни для Лизы, ни для Германа освобождения нет: они заперты в темноте своих заблуждений — в финале по замыслу режиссера на Германа опускается золоченая клетка, в которой он распят на кресте своего греха, раздавленный тяжестью вины, одинокий, опустошенный, все потерявший – мечту, разум, любовь… Но, быть может, остается надежда – для тех, кто «над вымыслом слезами обольется», и под дивные звуки божественной музыки Чайковского отмолит свою душу, робко потянувшуюся навстречу любви и вере.