Надо ли говорить о том, что великое культурное наследие прежних, канувших в бездну веков изучают, прежде всего, по скульптуре. Ну, хотя бы, потому что беспощадное время логично пощадило произведения искусства, изготовленные из камня, бронзы… Невероятная прелесть нежных греческих богинь, миндалевидные завораживающие глаза грациозной Нефертити, мощь, юная сила и харизматичная уверенность Давида гениального Микеланджело, чувственная, пронзительная вечная весна Родена…
Способно ли нынешнее поколение оставить столь же впечатляющее наследие потомкам, как становятся скульпторами, что самое важное в монументальной скульптуре – об этом мы и беседуем с Ильей Литвиновым, мастером международного уровня.
Как и когда Вы начали заниматься творчеством: был же какой-то толчок, почему именно лепить начали, а не рисовать, к примеру?
Все получилось случайно: когда я еще не умел говорить, прабабушка усадила меня за стол и показала, как лепить пельмени. Года два, наверное, мне было, и я ей наделал противень пельменей. Мне так понравился этот материал – тесто, что я начал лепить всяких человечков, тесто — это первое, что было у меня под рукой.
Первую коробку пластилина от мамы я получил в подарок года в три.
Но при этом я хотел быть моряком, а лепить – только для души. Мой петербургский дед был капитаном второго ранга и с детства заразил меня любовью к морю и военно-морскому флоту. Он был настоящим морским волком, легендой флота. Когда приезжал в Уфу, мы друг другу отдавали честь, и то, что «моряк должен быть суров» я узнал с первой нашей встречи.
Там, где я сейчас живу, есть Площадь юнг, а недалеко — улица Кораблестроителей.
В семье были творческие люди?
Женщины нашей семьи — музыканты, целая династия пианистов. Меня тоже пытались засадить за инструмент: это была пытка – под окнами гоняют мяч, а ты сидишь и колотишь по клавишам. Единственное, что у меня осталось в памяти – это джазовые композиции и 14-я соната Бетховена. Когда я приезжаю к маме, открываю пианино и, чтобы пальцы не забыли, что-то наигрываю.
Но, думаю, даже если художник не владеет инструментом, играет музыка души.
Ну, и есть же поговорка: «Скульптура – это музыка, застывшая в камне». Вы слушаете музыку, когда работаете? И когда какую?
По-разному бывает. Если я леплю что-то для себя, для души, стараюсь вообще ничего не слушать. В этом случае ты сам — источник мелодии.
Когда занимаюсь рутинными делами, участвую в симпозиумах, например, у меня уже есть готовая композиция, а кругом визжат болгарки, включаю что-нибудь в наушниках погромче.
Но, в основном, творю в тишине. Кажется, Омар Хайям написал: «Только в темноте увидишь звезды, только в тишине услышишь музыку».
Вернемся в прошлое: учась в школе, ходили в какие-нибудь кружки?
Конечно — ходил в уфимскую художественную школу № 2 на улице Белякова – это ж наше всё. Попал я к Глебу Евгеньевичу Голубеву. Он нас учил ремеслу и жизни. Были походы, были пленэры, были театральные постановки: на Новый год мы ставили спектакль «Щелкунчик», делали для него кукол из папье-маше.
Жизнь была интересной.
А еще раньше я ходил в архитектурно-проектную школу, которую открывал известный уфимский архитектор Константин Александрович Донгузов. Она называлась «Башкирский дом»: мне очень нравилось, что там я учился понимать, что такое пространство. Потом школа закрылась, и доучивался в художке. Мне было уже лет 12, и я до этого никогда не рисовал.
На вступительных экзаменах в художку я приметил паренька, который отлично и быстро рисовал танк. Ну, я ему свой лист и протянул: «У тебя так классно получается, сделай, пожалуйста, и мне композицию на военную тему». Так и поступил.
А вот скульптура у меня получалась всегда, сколько я себя помню. В 1999 году я окончил художественную школу и слепил бюст Пушкина, вообще не зная, как это делается. Со скульптурой у нас в художке было немного проблематично: педагог тихо закрывался в своем чуланчике, и мы были предоставлены сами себе.
Вы же получили за Пушкина свою первую награду — диплом лауреата Пушкинского конкурса?
Помню, позвонил Глеб Евгеньевич и спросил: «Взрослые есть дома?» Я струхнул: думал, что влетит за какое-нибудь хулиганство. А оказывается, моего Пушкина захотели купить. Я тогда мечтал музыку слушать не на аудиокассете, а на компакт-диске и копил на это деньги. Конечно, звонок меня очень заинтересовал. Выяснилось, что бюст хотел купить замглавы администрации Уфы Владимир Лаврентьевич Кашулинский, известный пушкинист.
Я с ним встретился, Кашулинский решил Пушкина моего из бронзы сделать. Спросили скульптора Владимира Дворника, только что приехавшего из Москвы, сколько это будет стоить. Он посчитал: «Двадцать две тысячи рублей». Самый крутой музыкальный центр стоил шесть тысяч, доллар, к слову — шесть рублей. Я схватился за сердце, и Кашулинский тоже. По итогу решили, что Пушкина сделаем из гипса.
Иду в Фонд Союза художников: меня посылают в мастерскую, где работает такой Юрий Федорович Солдатов, который очень любит Пушкина и поможет с формовкой.
А до этого я ездил вместе с мамой в художественную школу № 1, к скульптору Борису Ивановичу Замараеву. Он вообще был не от мира сего: пока мама пошла выписывать гипс, Замараев поставил меня к стенке между портретами Иисуса Христа и Микеланджело Буонаротти, взял две банки с водой, две кочерги и начал мерить уровень моего ясновидения. В это момент открывается дверь, заходит мама, видит эту картину и слышит: «У вашего сына такая энергетика! Ее надо зафиксировать» — «Зафиксируете попозже! Сейчас мы уезжаем». Гипс мы тогда не получили, и через неделю состоялась судьбоносная встреча с Юрием Фёдоровичем Солдатовым, который сразу спросил: «Тебе сколько лет?» — «Шестнадцать» — «А Пушкину – двести, и ты так покалечил гения?!» — «Мне надо просто форму снять, я в этом вообще не разбираюсь, это моя первая серьезная работа». Он убежал, вернулся не сказать, чтоб трезвым. А я пошел домой переделывать Пушкина.
К сожалению, я угробил всю непосредственность, и то, что получилось, сейчас находится в музее художки. Ну, и Кашулинского уже нет… «Иных уж нет, а те далече»…
Потом был портрет с натуры уфимского деда, композиция по греческой мифологии «В поисках справедливости». Они уже не вызывали у Солдатова отрицательных эмоций, и он сразу советовал ехать в Петербург поступать в Академию художеств, но мне только исполнилось 17. И я пошел поступать на уфимский худграф. Хвала декану Талгату Хасановичу Масалимову, что разглядел во мне художника!
Вы же первоначально поступили в Башпедуниверситет?
Да, на худграф – тогда не было приема в Институт искусств, и я пошел к известному скульптору Николаю Александровичу Калинушкину, в мастерскую которого меня и отвел Юрий Фёдорович. Мэтра не было на месте, но был его ученик Владимир Геннадиевич Лобанов, который взял меня вольнослушателем. Получилось, что учился в двух вузах и ни один не окончил.
Только в 2002 году первый раз в жизни я приехал к родственникам в Петербург на летние каникулы, познакомился с Валерием Александровичем Барковым, тоже учеником Солдатова, давно окончившим Академию художеств и устроившим мне первую экскурсию по Академии. Тогда мы наткнулись на не очень трезвого декана, и он мне много чего наобещал: полистал фото моих работ, спросил, сам ли я все это сделал. Следующий день – последний для подачи документов, а у меня их нет. Я ж не поступать пришел, просто узнать авторитетное мнение. Вышла представитель деканата и сказала, что все это можно сделать по факсу.
В Академию вообще тогда поступить было невозможно. У меня был номер 58, и я оказался не последним, подавшим документы, а берут всего восемь человек. Для меня Академия всегда была из области мифов, что-то недосягаемое: книжки про нее читал, эти ступеньки, стертые поколениями великих художников…
Я позвонил домой, приврал, что мне очень тут нравится, и я буду дома через месяц. Дед благородно уехал на дачу, и я был предоставлен самому себе, тёте Ире и её мужу Сергею, которые просто внушили поступать в Академию и ни шагу назад! Деньги быстро закончились: все, как в фильме «Мимино» — «Кто ж в Москву без денег едет»?
Валера Барков дал возможность заработать на реставрации канделябров для Мариинского театра, и за день я заработал столько, сколько взял с собой на поездку в Петербург.
Так что результат экзаменов я ждал уже в горизонтальном положении в академическом садике. Мы устроили там симпатичную композицию с картины Мане «Завтрак на траве» с вином. Тогда вино продавалось в трехлитровых банках с широкими горлышками – это было очень красиво.
По результатам мне сказали, что я, наверное, баловень судьбы.
Я вернулся домой, стал рассказывать про Петербург, Петергоф, про свои впечатления, и тут бабуля спрашивает: «А ты в Академию-то свою зашел?» Я думаю, надо колоться как-то. Рассказал. Мне не поверили.
Мама тут же позвонила в Питер. Дед подтвердил, что я буду академиком. Но мама поехала со мной проверять информацию и смотреть условия для студенческой жизни. Мне же оставалось год доучиться на худграфе, и как это всё можно было так просто бросить? А вот так! Вперёд судьбе навстречу! Учился я всегда легко и на отлично, хотя не старался и ни одной гулянки, как честный студент не пропускал. На худграфе у меня были, в основном пятерки и одна тройка – по начертательной геометрии. Я мог слепить сопряжение сфер, а построить это на бумаге по правилам начерталки – не получалось.
Почему так мало выпускников становится скульпторами? Художников намного больше…
Академия выпускает 80 живописцев и восемь скульпторов… Это сложнейшая профессия, и жизни не хватит, чтобы в совершенстве ею овладеть, она требует большого терпения. К сожалению, сейчас эту древнейшую профессию обесценили –ремонтные бригады получают больше, чем скульптор за тяжелейшую работу над монументом, а хотя бы в советское время скульпторы были далеко не средним классом.
Немногие идут в эту профессию. Нужно быть человеком отрешенным и очень сильно любить свое дело: с детства начинать «лепить пельмени». Хотя у нас был курс для тех, кому за тридцать: упаковщица с конфетной фабрики, летчик-испытатель… Правда, скульптурой по итогу все же мало кто занимается сейчас.
Чисто с материальной точки зрения, скульптуру сложно выпустить: материалы дорогие, нужно заплатить формовщику за форму, литейщику, чеканщику, каменщику. И при этом люди удивляются, почему она так дорого стоит. Так что у нас остался, по сути, один источник заработка – монументальная скульптура и мемориальная скульптура, которой я и обучался целенаправленно: это скульптура в городской, садово-парковой среде. Мой любимый уфимский учитель Юрий Федорович мне всегда говорил: «Илюша, монументальность – это не размер, а величие духа». В общем-то, благодаря ему я сюда и уехал, он сразу настаивал, чтобы я никуда не поступал, а сразу ехал в Петербург. Это я протянул с поступлением, рассуждая что дурь-то выходит из головы ближе к сорока. Вообще, по поводу возраста еще с конца XIX века есть такая поговорка: «Живописцем становятся в 25 лет, графиком в 30, а скульптором – в 40».
А Вы уже скульптор?
Два года как!
Вы как-то сказали: «Самое важное в скульптуре — заряжать окружающее пространство определенным духом». Как вы определяете место для своей работы?
На уровне знаний и интуиции. Я работал со многими архитекторами и всегда получал желаемый результат, честь и хвала нашим выпускникам. Всегда с полуслова понимали друг друга.
У меня же знания узкопрофильные, а у архитектора, который оканчивает Академию, в процессе учебы только одно задание по монументальной скульптуре. Есть такая книга «Город и монумент» 1956 года — я ее знаю наизусть. И каждому архитектору ее надо знать – там все тайны, но по современным памятникам я вижу, что ее все просто забыли. Нет главного – соразмерности, сомасштабности, гармонии.
Я долгое время с китайцами занимался, у них слово «гармония» имеет бесконечное количество интерпретаций, потому что она субъективна по отношению к каждому явлению. Наша гармония у них называется хысе – единство с пространством. И этого не знает ни один переводчик.
Вы как-то говорили, что портреты – ваш излюбленный жанр. Из портретов есть самый запомнившийся?
Наверное, Лермонтов. Когда в 2014 году я готовился к его юбилею, понял, что для меня это духовно родной человек, будто от него ко мне тянется серебряная нить, которая с каждым годом становится все крепче и крепче.
Обычно делаешь рисунки первоначально, а тут его лицо просто у меня – в голове, я понимал, как он выглядел, какая у него была мимика. Много общался с лермонтоведами в Пятигорске, в Петербурге. Но тут мало просто читать, тут должны включаться духовные моменты. Если их нет, то лучше вообще ничего не делать, ничего хорошего не получится.
Вот с Данте у меня ничего и не получилось – лепил, потому что попросили к юбилею сделать. Итальянцы хотели его купить, но, когда узнали, что его сделал человек с русской фамилией, то были оскорблены.
Портретный жанр почему еще так любим: лепишь историческую личность – и это бесконечный кайф – ты все время что-нибудь про нее читаешь. Просто открываешь микрокосмос.
Есть мнение, что скульптуры, «вышедшие на улицы города», должны быть разными, как разными бывают вкусы у людей. Ваше мнение?
Да, они должны быть разными. Но! Разными – но качественными. Нельзя дилетантов пускать в эту область, потому что скульптура – это то, что постоянно у вас перед глазами. Конечно, есть скульпторы – любители, у которых получаются вполне себе достойные произведения. А есть профессионалы, которые делают это только ради денег – и это будет всегда плохо, потому что про деньги тут надо думать в последнюю очередь, как ни странно.
Вот Петр Клодт: он, конечно, барон – и гениальный скульптор, литейщик. К деньгам он относился очень легко. Однажды его гонораром, случайно оставленным у печника, растопили печку: обжиги для растопки складывались в нечто вроде футляра, только тут в этом футляре лежали пачки с ассигнациями. Клодт не расстроился, сказал, что художнику для счастья нужно видеть свое реализованное произведение.
Только так можно пройти сквозь века. Ведь памятники по воле того или иного правителя могут быть легко убраны. А Клодт пережил революцию со своим Николаем I, которого по идее должны были сразу снести. Я как-то был на интересном съезде монархистов с коммунистами и задал им вопрос: «В революцию сносили много памятников по всей стране. Почему в Петербурге остались Екатерина, Медный всадник, Николай I?» Ответили мне хорошо: «Наверное, потому что самые красивые были».
У меня есть очень хорошая книга о царских скульптурах, которые они все же посносили: там есть схемы, чертежи, фотографии. Может быть, это все еще удастся восстановить… Я бьюсь за некоторые объекты, пока безрезультатно, но стучите в стенку почаще, и она развалится.
Не так все плохо: есть много достойных работ, сейчас другой вопрос — переживет ли все это века? Ныне — эпоха бабочек-однодневок: делаем работы, посвященные какому-нибудь событию. Это произведение выстрелило, недельку постояло и улетело. А категориями «навсегда» сейчас мало кто мыслит.
Когда есть потребность или заказ сделать монументальную скульптуру, как к этому готовитесь – на примере, скажем, проекта с нефтяниками, которые стоят в аллее около уфимского нефтяного?
Все очень быстро было. Ровно четыре месяца прошло от момента обращения до установки. Хотелось бы продолжения – скульптуры были органично вписаны в аллею по всей её длине.
Тема нефтедобычи знакома мне с детства благодаря отцу, который всю свою жизнь проработал геологом на Севере. Он стал консультантом по технической стороне вопроса при создании образов нефтяников. Папа мой всю жизнь геофизиком проработал: он есть в этой композиции. И все это образы людей, прошедших войну: у каждого есть элемент одежды, связанный с формой, хотя это мало кто замечает. Я 9 мая, когда только открыли композицию, попросил в нефтяном: «Цветочки положите сюда».
При встрече с Андреем Кончаловским пожал ему руку и поблагодарил за фильм «Сибириада» — он мне очень помог: там верно передана атмосфера тех лет – люди себя не жалели, с жизнью прощались легко.
Я люблю лепить глаза: есть среди них один персонаж с монтажным ключом и очень живыми глазами – сам не понимаю, как так получилось. Наверное, потому что я брал фотографии конкретных людей. И одежда абсолютно реальная – вся до мельчайшей пряжки: я ходил в том числе на барахолку на Удельной. Вот на фигуре инженера – штормовка. Музейный экспонат: 1953 год!
Сапоги – яловые, офицерские — случайно увидел в художественной школе на натюрморте. На Уделке я их не нашел.
Все как-то сложилось. Я много раз проверял: если где-то хочешь схалтурить, ничего не складывается. Лучше ничего не делать, чем делать ничего. С античности скульпторы входили в Пантеон: они считались полубогами в Древней Греции. А сейчас как-то все поменялось. Всем кажется, что слепить — это так просто, для халтурщика это всегда просто, потому что ему важно быстро отделаться от работы и получить деньги, а талантливый человек будет думать о художественном образе и о том, как его одухотворить.
О вас пишут, что вы – представитель академического направления в скульптуре…
Это писали давно, я лет десять не общался с журналистами. Сейчас ощущаю себя как герой Папанова в фильме «Приходите завтра». В начале фильма мы видим вполне себе преуспевающего человека: рестораны, «Волга»… А потом Фрося встречает его в трамвае с авоськами. И он ей говорит: «Я долго болел, а теперь я выздоравливаю… Я что-то нашел, художнику нельзя стоять на месте».
Как и я. Моя академическая школа когда-нибудь должна была закончиться. Уже надо начать себя как-то интерпретировать. Школа – это школа, а искусство – это искусство. У кого-то индивидуальность проявляется сразу, у меня – нет. Хотя у нас есть такое понятие – «туше»: «прикосновение». По манере лепки у нас вычисляют фирменный почерк. Естественно, у каждого индивидуальный. Так что иду дальше: есть еще ниши, которые можно занять.
В живописи бывали направления, которые превалировали в то или иное время: импрессионизм, фавизм… А в скульптуре как?
В скульптуре то же самое. Роден – представитель импрессионизма. Сейчас – время метамодерна: у нас сливаются два мира – виртуальный и реальный. Хотя, думаю, это неправильно: у Иоанна Богослова в «Откровении» написано, что сейчас мы должны обрести духовные очи, человечество должно прозреть, а мир невидимый станет видимым. Но, наверное, дату неправильно посчитали…
Сейчас с нашей жизнью слилась нейросеть. Мне Юрий Федорович всегда говорил: «Скульптуру никто никогда на компьютере не сделает». Сейчас – есть 3D принтеры. В Китае поставили стодвадцатиметровую китайскую богиню, полностью сделанную на компьютере в 3D редакторе. Это работает, но другое дело, есть ли в этом душа. И все равно сначала я делаю основу руками, потом кто-то сканирует и только потом это печатает 3D принтер.
Надо бы программы освоить, конечно: это удобно – сейчас за рубеж, к примеру, можно скульптуру не отправлять, а отправить 3D модель по компьютеру, если это заказ или на выставку.
У меня был случай, когда мы делали камин одному нуворишу, отправили отсканированную с гипсовой мастер-модели 3D матрицу в Италию, и там на специальном станке из каррарского мрамора машина за месяц вырезала фрезой всё то, на что у скульптора бы ушел год работы.
Мне понравилось выражение: «Искусство — это Божий способ поздороваться». В чем вы видите суть своей работы?
Как любой романтик – хочу изменить мир к лучшему. Почему нет? На третьем курсе у меня была идея сделать композицию, посвященную блокаде Ленинграда «Крестный ход». Сюжет взял прямо из жизни. Я первый раз пошел на крестный ход. Открылись двери храма, и вышла маленькая девчушка с огромной свечой, как со штандартом. Двери были открыты, и потоком воздуха у всех свечи задуло. А у нее – нет. Даже у священников свечи задуло… Она обошла вокруг храма, зашла, папа ее поставил горящую свечу на алтарь.
Так родилась композиция: у каждого есть ангел-хранитель. Идет девочка, а сзади летит ангел, который одной рукой хранит пламя свечи, а другой – ее. Вот эту композицию я и решил посвятить блокадникам, да и первый крестный ход во время войны прошел в Ленинграде.
Я нашел прекрасное место – на Васильевском острове, куда эта композиция замечательно вписалась. Но парк имеет культурную ценность, там стоял первый деревянный Храм Благовещения: одним из прихожан был Михаил Васильевич Ломоносов. Я изучал документы: на месте, что я выбрал, нет ничего ценного, клумба с советских времен, а вся археология ближе к восьмой линии.
И в Уфе есть подходящее место: на бывшем Ивановском кладбище. По перпендикуляру от проспекта Октября идет аллея, вот по ней к храму идет моя девочка. Все изучил: в определенное время у нее свеча будет от лучей солнца «гореть», что в Уфе, что в Петербурге, все органично. В Уфе — проблема с деньгами, разрешение есть. В Петербурге – с местом… А ведь эта скульптура может стать новым символом нашей страны! Смысл, заложенный в композицию всеобъемлющий-России в трудный момент помогает Бог!
Будем ждать, когда градостроители поймут, что такие композиции нужны, и именно они способны пробуждать в людях разумное, доброе, вечное.
«Талантам надо помогать,
Бездарности пробьются сами».
Елена Шарова