В рамках 27-го Международного театрального фестиваля «Молодежь. Театр. Фест» в Доме актера имени Станиславского состоялась встреча с художественным руководителем Московского Театра Олега Табакова, председателем Союза театральных деятелей Владимиром Машковым. Беседа получилась откровенной и довольно острой.
Речь шла о текущем состоянии российского театра, о том, как профессия может меняться в эпоху искусственного интеллекта, об истинном предназначении артиста и великом наследии Станиславского.
Владимир Львович делился личными воспоминаниями, собственными наблюдениями и историями из жизни великих режиссеров.
Я рад быть в величайшем городе! Хочу поделиться своими впечатлениями о моей жизни в Петербурге. Из-за проблем с поведением меня отчислили из новосибирского театрального училища, несмотря на хорошую успеваемость. Я обиделся, хотя понимал, что через какое-то время меня, возможно, возьмут обратно. Собрал немного денег на билет до Питера… до Ленинграда, взял сумку с надписью СССР… Объясню, почему не до Москвы! В Ленинграде работал мой кумир. И сейчас работает — Михаил Сергеевич Боярский. Вы не смейтесь! У меня были такие же усы, как у Боярского, волосы так же причесаны, и я очень неплохо пел и играл на гитаре. Я поехал к Игорю Петровичу Владимирову, в театр, где играл Боярский, и добился встречи. Игорь Петрович принял меня в кабинете и сказал: «Куда я тебя возьму? Иди, поступай!» — а это было зимой. Я продолжал: «А давайте я Вам почитаю и спою!» И я начал: «Пора-пора-порадуемся…» Он был ошеломлен! Но сказал, что сейчас ничего сделать не сможет, чтобы я летом приезжал. Он очень тепло и весело ко мне отнесся. Но так получилось, что нужно было съездить назад, я поехал через Москву, а там меня взял Манюков Виктор Карлович.
Для меня и для моих родителей, которые всю свою жизнь работали в театре кукол, Петербург был святым местом, где работали и продолжают работать великие артисты. И так получилось, что сейчас я — председатель Союза театральных деятелей (СТД), который был основан в Петербурге в 1876 году. 150 лет тому назад собрались хорошие артисты, художники, писатели и создали общество взаимного вспоможения. Не просто вспоможения, а ВЗАИМНОГО! Какие точные слова находили для братства! Наверное, в этом и сила, и причина того, что он держится уже 150 лет. Вроде, театры конкурируют между собой, но случаются события, когда они объединяются в своем желании, в идее. Вчера закончилась Первая спартакиада Союза театральных деятелей московских театров: 55 театров, 1000 участников, 28 видов спорта. Победители — из разных театров. Я очень надеюсь, что в следующем году и Питер подключится к спартакиаде. Я скажу вам, они так боролись, столько кричали и поддерживали своих спортсменов! Я таких увлеченных не всегда в театре вижу. А сорванные голоса на спектакле — это иногда даже хорошо.
Есть одна величайшая история, связанная с Михаилом Александровичем Чеховым. Он репетировал Хлестакова в «Ревизоре». На репетицию должен был прийти Константин Сергеевич Станиславский. Михаил Александрович волновался, а до этого простыл, совсем потерял голос. Он разнервничался. Станиславский в зале, начинается монолог: «Есть так хочется, — начал осипшим голосом Чехов, — и в животе трескотня такая…» — и Станиславский начал умирать со смеху. После того как этот кусочек показали, он воскликнул: «Гениально, Миша! Я вижу, что это простывший человек! Хлестаков, он ехал через всю страну, простыл… У меня слезы, все решено!» На следующее утро — это уже Михаил Александрович рассказывал — проснулся я, уже с голосом, все в порядке. А нарочно «петухов пустить» очень трудно. Он выпил ледяной воды и начал срывать голос. И до того досрывался, что Станиславский ему сказал: «Миша, если Вы не прекратите, Вы завалите роль». Это я хотел сказать об общей самоотверженности и эмоциональности артистов. За хорошими артистами всегда интересно наблюдать. И в жизни, и на спортивной площадке, и, конечно же, в их главном пространстве — на сцене.
Про СТД — у нас большие события, мы пишем концепцию развития театрального искусства до 2035 года. Мы — словно некая контурная карта, чтобы определить, куда нам двигаться, как сохранять богатейшее достояние наших предшественников. Та идея, которая была у наших предшественников — Станиславского, Немировича-Данченко, Мейерхольда, Вахтангова, Таирова… Это был взрыв идей людей абсолютно разных, но абсолютно увлеченных театром. И, конечно, как говорил Толстой: «Усвой, что делали предшественники и иди дальше». Потерять это наследие мы не можем. Меня несколько расстраивает, что последние лет десять я не слышу разговоров об артистической технике. Вообще никаких. О режиссерских изысканиях — я слышу. А то главное, чем занимались режиссеры с артистами, — этого нет.
Последние исследования в области долголетия и когнитивной работы мозга (познавательной способности) абсолютно определяют, что у зрителей, когда они приходят на спектакли, слушают музыку, наблюдают за живописью, происходит огромный обмен соединений нейронных связей. Мы провели большое исследование с нейрофизиологами: у человека в голове есть такие маленькие штучки — гиппокамп. В нем ежедневно образуется 600 000 нейронных связей. Гиппокамп у артистов, людей, занимающихся непосредственно деятельностью на сцене, — он гораздо больше, как мышца. Правый отвечает за создание образов, а левый — за то, как это объяснить, описать. Эти области у артистов гораздо активнее, даже чем у ученых. Видимо, потому, что задачи эмоциональные, чувственные, задачи ориентирования в пространстве — огромны.
И я очень рад этому факту. Несмотря на тяжелейшую жизнь, на практически ежедневный стресс, артисты долго живут. И это величайший факт. Более того, не теряя когнитивных функций. Это удивительная вещь. И для зрителя тоже важно, как для третьего создателя спектакля, участвовать в этом живом общении. Сейчас эпоха искусственного интеллекта. Конечно, в кино он войдет широко. Но заменить для меня и для вас живого артиста невозможно. Театр остался единственным местом чуда живого общения со зрительным залом и с партнером, местом решения своих задач здесь и сейчас, воспроизведения человеческого поведения, разного, — ценность этого будет расти ежедневно.
У великого психолога Выготского есть фраза, которая меня ведет: «Искусство — это способ уравновешивания человека с миром в самые критические и ответственные минуты жизни». УРАВНОВЕШИВАНИЕ. Когда ты уравновешен, ты можешь многое принять и от многого отказаться. Ты можешь принять решение, какое-то очень важное для себя. В стране есть индекс количества тревожных и радостных людей. Сейчас количество тревожных людей повышается. Я с опаской смотрю и на ту, и на другую часть людей: все время тревожный или все время радостный — странновато. И я не знаю, как понять, сколько у нас уравновешенных, которые радуются, когда есть чему радоваться, печалятся и переживают, когда есть тому причина. Вот в этом, мне кажется, основная сила театра — уравновешивание человека. «Не принимай и не отвергай, покачай в двух руках» — это те возможности театра, здесь и сейчас, которые доступны зрителю и артисту. Телевидение не в силах передать живую атмосферу театра.
Мы все поступали на актерское отделение, а специальность у нас — «артист театра и кино». И «заслуженные», «народные» — артисты, а не актеры, правда? А вот Фонвизин сказал, в чем разница между актером и артистом: «Актер — это талантливый исполнитель. А артист — создатель, художник, творец». В этом смысле, мне кажется, наш язык очень объемен, и одно и то же слово может иметь множество значений. Мне нравится слово «воля», которым часто пользовался Станиславский. «Воля» в русском языке — это сила характера, «воля» — это желание, и «воля» — это свобода.
Станиславский, как первый народный артист, подписывался: «Народный артист» — с большой буквы. Понимая значимость: «Я — артист». То есть человек развлекающийся превратился в мыслителя. Мне кажется, наши Дома актера должны принимать разных людей и развивать в них артистические способности. Российское театральное общество было создано артистами, художниками, писателями. Это то пространство, куда входят люди, которые любят театр, помогают ему, поддерживают. Поэтому, мне кажется, нам нужно идти к российскому театральному обществу, очень широкому, объемному, которое влияет на создание человека. Без культуры создать личность невозможно. Культура и есть основа личности. Как сказал Вольтер: «Ни одна самая толстая книга не научит так, как театр». Вольтер, как писатель, доверил театру эту миссию.
Почему я говорю о том, что сегодня нет разговоров об артистической технике? Станиславский бился всю жизнь, чтобы вывести формулу: «Через сознательную психотехнику артиста к подсознательному творчеству органической природы». Кто-нибудь понял? — в зале смех (ред.) — А он понял. У Станиславского есть книга «Работа актера над собой в творческом процессе переживаний», которую он перед уходом подписал. Эта книга попала к Немировичу-Данченко. Это удивительная вещь. Его соратник уже ушел, но Немирович-Данченко продолжал с ним полемизировать. И на страницах книги остались отметки, например: «Как можно так неправдоподобно рассказывать историю, которая действительно произошла?», — подчеркнуты фразы, оставлены восклицательные знаки. Просто поразительно!
Это страшный и трагический момент. Если вы не видели документальных кадров с похорон Станиславского — посмотрите. Это был август 1938-го, жара, вся делегация шла из МХАТа на Новодевичье кладбище. Жарко было очень! На кладбище выступали люди, очень много было людей. Последним взял слово Владимир Иванович Немирович-Данченко. Рядом с ним стоял Качалов, заслоняя себя от солнца. Владимир Иванович произнес: «Вот здесь зарождается искусство, это тот человек, который это искусство хранил! Давайте сейчас все вместе поклянемся, что будем так же относиться к искусству, как Константин Сергеевич Станиславский». Люди начали громко отвечать: «Клянемся!» И вдруг Качалов своим громким голосом: «Ну, мы постарааааемся» — этот момент —это последние кадры хроники. И мы живем между этим «Клянемся» — и «Постараааемся». Но, тем не менее, как в «Полете над гнездом кукушки», герой, пытаясь разорвать умывальник, говорил: «Ну, я хотя бы попробовал». Я верю в наш союз, в то, что цели и задачи у нас одни — возбуждать чувства людей, фантазию, ставить вопросы, подталкивать к принятию важных решений. Это целый мир! Как Станиславский писал в «Этике»: «Господи! Мы счастливые люди! Нам дали кубометры площади, в которых мы можем строить жизнь по своему замыслу, оставив все черное, грязное там и внести сюда все чистое, пожить в атмосфере Достоевского, Чехова, Толстого и пойти дальше жить свою жизнь».
Эволюция в системе Станиславского
Системы Станиславского как таковой нет. Он все время был в развитии и в познании. Он, как Олег Ефремов. Когда я пришел в 2018 году в театр Табакова, я нашел у себя на столе листочки 1962 года — стенограмму собрания труппы «Современника». Молодые артисты собирались раз в три дня и обсуждали не систему, а метод. Станиславский пришел к методу. Система — это сама жизнь. А каким ключом открыть, каким способом подойти к тому, что же надо делать на сцене, через что я должен решать вопросы — это метод. А ведь оттолкнулся Станиславский прежде всего от Сеченова: «Любая мысль заканчивается движением». А любое движение заканчивается мыслью. Это природа человека. Константин Сергеевич никогда не говорил никому, что он читал. Я прошел его жизнь самым подробным образом, с 1928 по 1938 год — интереснейшая вещь. И, конечно, основу он брал из работ Ивана Петровича Павлова, великого физиолога. Великое открытие сигнальных систем привело Станиславского к тому, что он дал возможность Марии Кнебель, своей ученице, заниматься речью, то есть словом — второй сигнальной системой. А сам начал изучать тело, как оно живет, а потом его синтезировать. То есть практически артисты со своим темпераментом, своей жизнью должны отдать свои руки, ноги и ход мыслей другому человеку, вселить его в себя, модернизировать, а потом — отселить, если получится. Это работа психофизиолога. Задача артиста и режиссера — загипнотизировать себя, поверить в предлагаемые обстоятельства, а потом загипнотизировать зрительный зал. Мы хотим собрать все это, чтобы предъявить российскому театральному обществу эти открытия. Станиславский дал, словно искру для автомобиля. Были остановки — его смерть, война, потом собрались Топорков, Кедров — начали возрождать, потом и они ушли. Затем Олег Ефремов, Табаков… и так далее. Это линия психологического театра.
Поэтому так важно говорить об артистической технике. Именно этим мы стараемся заняться в нашем научном отделении.
Ежегодно выпускается полторы тысячи артистов. Им трудно устроиться в театры. Более того, разные педагоги. В кино может сыграть любой. Самого себя — во всяком случае. В театре нет дублей, нет озвучания. Нужны и голос, и техника, о которой не говорят. Я вдруг неожиданно для себя выяснил: я читал письма Станиславского, и в одном из них он поздравляет Качалова с 60-летием: «Ваше удивительное сценическое обаяние…» И я, как исследователь, пошел изучать слово «обаяние», как оно переводится. Нам-то кажется, что обаятельный — это милый, а это, оказывается, не так. Обаятельный — от слова «баять», говорить. Обаятельный — значит хорошо говорит, как Кот-Баюн. И я понял, что речь идет не о внешности, а о воздействии его голоса на других людей. Он завораживал своей фонацией, интонацией, мыслью, которая рождалась в действии. Это те нюансы, которые необходимы при подготовке артистов. Мастера должны преподавать, большие мастера! Я понимаю, были 90-е годы. Многие мастера ушли зарабатывать на жизнь. Но они должны общаться с молодыми. Передавать знания правдоподобного существования в предлагаемых обстоятельствах, постоянного поиска. Профессия с нулевой гарантией. Ноль гарантии!
Когда-то у Ренуара спросили: «Что важнее в искусстве — «Что» или «Как». Он ответил: важнее не «Что» и не «Как», важнее — «Кто». Прежде всего личность, которая будет понимать. Понимать, что нужно развиваться, что самое величайшее — это познавание себя в искусстве и искусства в себе. Беда в том, что есть явные и неявные знания. Явные знания — это те, что хорошо передаются другим людям. Допустим, математика, физика, исторические факты. Неявные знания — вождение велосипеда, например. Никто не учился водить велосипед по инструкции. Для неявных знаний нужен наставник и большое количество повторений. Хороший наставник — поедешь быстро. Другое неявное знание — человеческая речь. Ребенок не учится грамматике. У него есть наставник (папа, мама, бабушка…) и большое количество повторений. До того как пойти в школу, он может жить и говорить.
Деятельность артиста до сих пор остается в области самых первых передаваемых неявных знаний. Объясню. Ребенок еще лежит, не говорит. Видит: мама, папа… «Улыбнись, как мама улыбается! А как папа сердится?» — и он изображает. Он артист! И это дает основание всем пойти в театральное училище! У нас нет формулы. Мы не подошли глобально к методологии. Поэтому каждый может преподавать. Любой. Рассказывать, что такое быть артистом, может любой человек! Мы знаем пять видов шага лошади, а в некоторых арабских племенах их шестьдесят! Мы видим пять, а они — шестьдесят! Они живут этим, они знают. И в этом смысле задача педагога — увидеть, направить артиста. Метод не добавит таланта, но может позволить талантливому человеку двигаться быстрее в постижении. А не очень талантливому — хоть что-то сделать. Мы должны заниматься этим серьезно. Потому что, если не мы — кто-то другой это придумает.
Станиславский говорил, что талант — это выбор. Выбор правильного слова, действия. Мне очень понравилось еще одно определение таланта — и по сути, и по звучанию: «Талант — это соединение трех составляющих: Воля, Инстинкт, Память». Воля — это единственное, чем может управлять человек. Инстинкт — это «чуйка». Память — чтобы понимать, где ты находишься, ради чего ты это делаешь, куда ты идешь. И тогда появляется наш главный рефлекс — рефлекс цели. Недаром Павлов в Колтушах работал — все рассказал. Его спросили, в чем сущность актерской работы — «Воспроизведение человеческого поведения».
Искусственный интеллект и инсценировки
Во Франции вышел закон, согласно которому фильмы, сценарий для которых написан искусственным интеллектом, лишаются государственной поддержки. Сейчас, бесспорно, все будут пробовать. Невозможно встать на путях и кричать паровозу: «Не пускать эту чертову машину!» Мне кажется, это неизбежно — и художники, и музыканты, и артисты — все туда залезут. Но по артистической технике, если вы туда зайдете, можно будет умереть со смеху от того, что он будет выдаватьм про методологию Станиславского. Ефремов говорил: «Каждый трактует систему Станиславского в зависимости от того периода, когда он с ним встречался». Искусственный интеллект не в силах помочь артисту воспроизвести человеческое поведение. В любом случае, хорошо бы сначала книжки почитать, написанные предшественниками, чтобы слог рождался. Если я не прочитаю страниц пятьдесят в день — я начинаю плохо себя чувствовать, я перестаю разговаривать, начинаю буксовать. Надо читать, читать, много! Мое любимое занятие — рыться в книгах. И я понимаю, что все это никогда не смогу прочитать. То есть «Двигаться к постоянно досягаемой, но никогда не достижимой цели. Или с полной страстностью переходить от одной цели к другой» — И.П. Павлов, «Рефлекс цели».
Виктория Кучма
Фото — Станислав Левшин